Обитель выживших. Том 3 - Дамиров Рафаэль - Страница 4

— А спасся-то как, если на тебя, раненого, целая стая накинулась?

— Лучше не спрашивай. Забился под автобус. — Вова смотрел куда-то мимо них, в стену. — Их целая стая была. Лезли со всех сторон, руки свои под днище совали. А под автобусом люк оказался, канализационный. Пара и зацепила, морда тоже еле зажила. Я крышку сдвинул и вниз ушёл. Три дня там просидел. Без еды, без воды, с ногой этой. Капли конденсата со стен слизывал.

Он помолчал, и желваки ходуном ходили у него под скулами.

— Потом вылез и вот — добрёл сюда. Нога помаленьку зажила, болит время от времени, зараза, но хоть ходить могу.

— Вон, значит, как... — задумался Кнут. — А где они теперь? Беркут этот со своей группой?

— А хрен их знает, — Вовочка дёрнул плечом. — Да мне и без разницы. Надеюсь только, что когда-нибудь пересекусь с ними. И смогу поквитаться… Со всеми… Они ведь меня за человека даже не считали. Все время издевались, говорили, какой я никчемный.

Он сказал это ровно, но по взгляду было заметно, что внутри у него бушует пламя ненависти. А из-за стены снова загрохотало: сторожевые псы Вовочки напоминали о себе.

***

Прошло два дня, наступил третий — но в палаточный лагерь в лесу так никто и не вернулся.

Ни мать мальца, ни прочие обитатели кемпинга не объявились, и надежда на их возвращение таяла с каждой минутой. Да и спокойствие наше было на исходе: в любой момент на огонёк могла пожаловать стая или кто-нибудь из оголодавших выживших, бродивших по лесам.

— Я вот что думаю, — сказал за завтраком Ефим. — Надо уходить вниз по реке. Все поселения испокон веку по берегам ставились: держись воды — и на людей выйдешь. А лесом пойдём — заблудимся к чертям, и поминай как звали.

— Пешком вдоль берега долго, — заметил Филин.

— А кто говорит, что пешком? Плот сладим. Река сама понесёт — знай правь.

Мысль всем пришлась по душе, и за дело взялись в то же утро.

В хозяйственной палатке среди прочего добра нашлись ножовка, топорик на длинной ручке и целый моток капроновой верёвки — туристы, царствие им небесное или же благополучного пути, смотря по тому, где они всё же, собирались явно основательно. Ефим первым делом повёл нас по берегу и с ходу забраковал три дерева из четырёх.

— Сырое бревно в воде — что утюг, — поучал он, постукивая обухом по стволам. — Нам только сухостой нужен. Вот, гляди: кора отслоилась, звенит — это наше.

— Ты как говоришь, будто всю жизнь в глухой деревне прожил, лес валил да рыбу ловил, — пошутил Филин. — Городской же, вроде? Наверняка твое общение с природой-матушкой ограничивалось лишь вылазками на дачу?

— Ну не скажи… — покачал головой Ефим. — Когда помоложе был, и на рыбалку ездил, и в тайгу за шишками да грибами.

— Молодец, дед. Видишь, как оно теперь всё пригождается, а кто бы знал.

— А ты поживи с мое… — деловито прищурившись, ответил Ефим.

Свалили несколько сухих сосен, каждую отмерили метра по четыре и распилили, срезали сучья. Брёвна вышли толщиной с хорошее ведро — не тяжеловесы, но и не хворост. К воде таскали волоком, вдвоём-втроём, и к вечеру первого дня все бревна лежали рядком у самой кромки. Руки отваливались, спины не разгибались — зато материал был готов. Поработали сегодня плотно.

Все следующее утро крепили и вязали. Ефим командовал по-хозяйски: брёвна уложили на два поперечных подтоварника, и он показывал, как тянуть верёвку восьмёркой, с оттяжкой, чтобы узел не полз. Тут же вырубили и пару шестов подлиннее.

Искра же возилась с малышом. Он к ней как-то удивительно быстро привязался. Профессор был на подхвате — подавал, придерживал, путался под ногами и дважды чуть не утопил топорик. Что тут скажешь — человек науки. К хозяйственным делам не приспособлен.

Ночами дежурили по очереди. Иногда ветер колыхал подвешенные банки, и от их звяканья сон слетал мигом, казалось, идёт кто-то. Но обходилось: лагерь стоял тихий, никто не появлялся.

К уходу мы тоже подготовились загодя. Набили три рюкзака продуктами и водой, сложили всё, что нашли в лагере: спички, ножи, фонарики, остаток верёвки, котелок да аптечку.

Мальчуган наблюдал за всем этим почти что молча, да и вообще оказался на редкость спокойным. Ходил за Искрой повсюду, как хвостик, держась за штанину, а на руках у неё и вовсе затихал. И всё время молчал. С того первого «мама» в палатке он не произнёс больше ни слова — даже когда к нему обращались, только смотрел серьёзными глазами.

— Откуда ж ты взялся, а? — рассуждала Искра, перебирая его светлые волосёнки. — Кто ты такой? Почему тебя одного здесь бросили? Как они могли, сволочи?

Малец в ответ только молчал, то и дело засовывая палец в рот.

Профессор понял, что в нашем деле от него толку мало, и переметнулся к Искре, помогать с ребенком да картошку чистить.

Мальцу особенно понравились очки Слободского, которые он каждый раз пытался сдернуть у того с носа, когда профессор наклонялся к ребенку или брал на руки. Но ни разу они ещё ему не достались, каждый раз ученый ловко, хотя и с некоторой тревогой на лице, уклонялся.

* * *

К вечеру второго дня работы плот был почти готов. Оставалось спустить его на воду. Мы с Филином как раз подтягивали узлы, Ефим помогал — и тут в кустах за лагерем послышался шорох.

Мы насторожились и притихли.

— Показалось, поди, — шепнул Ефим.

Конечно, когда долго ко всему прислушиваешься, то может быть и такое, а всё-таки мы затихли и выждали. Шорох повторился — и теперь он был ближе.

— Нет, не показалось, — проговорил я вполголоса, чтобы слышали только Филин и Ефим. — Значит так. Живо. Как планировали: сгребаемся и уходим.

— Так мы ж еще не закончили, — обеспокоенно проговорил Ефим. — Надо проверить, выдержит ли нас.

— Поднимаемся, — скомандовал я. — И к берегу. Искра — за мной, надо забрать вещи из палатки.

Стараясь не шуметь, мы прихватили рюкзаки и оружие и двинулись к воде. Профессор взял малыша на руки и засеменил следом. Я подбежал к Филину и Ефиму — помочь спустить плот. Он у нас сразу стоял на бревнышках.

— А ну навались! — скомандовал я и поддел шестом, как рычагом.

А кто-то тем временем добрался до «сигналки».

— Молчуны! — выдохнула Искра.

По лагерю рассыпалось звяканье банок, и на несколько секунд всё стихло: твари встали, как вкопанные, сперва не понимая, откуда звук, где искать его источник. Потом за деревьями затрещало снова, и стая попёрла прямо на палатки.

— Крайнее бревно не держится! — прошептал Филин, налегая на бревно коленом. — Узел не дотянули!

— Вяжи как есть! — прошипел Ефим, накинул петлю поверх, дёрнул на себя. — На живую! Потом перетянем!

Общими усилиями плот всё-таки столкнули, но крайнее бревно так и осталось прихваченным наспех.

Мы покидали поклажу. И тут неожиданно малыш засмеялся.

Звонко, на весь берег — что-то его, видно, позабавило, то ли самые разные вещи в одной куче, то ли плеск волн. И молчуны разом взяли звук: треск за палатками сорвался в топот, и на берег из зарослей высыпали серые фигуры. Их с каждой секундой становилось все больше.

— На плот! — крикнул я, уже не таясь. — Быстрее!

Мы позапрыгивали на брёвна, я схватил шест — молчуны уже подбегали к воде.

— О господи! Кто знает, они плавать умеют? — испуганно проговорила Искра, прижимая к себе мальца.

— Вроде бы, нет, — ответил я, упирая шест в дно. — Сейчас узнаем точно.

Я оттолкнулся что было сил, и плот пошёл от берега. Молчуны посыпались в воду следом. Они лезли всё дальше, тянули к нам руки, бредя уже по пояс в воде, затем по грудь, а первые, кто сунулся на глубину, начали захлёбываться. Плавать они всё-таки не умели. Но вместо того, чтобы повернуть назад, они упрямо лезли за плотом — и тонули один за другим, беззвучно уходя под воду.

Несколько тварей успели-таки вцепиться в край плота, и пришлось сбивать их шестами, молотя по пальцам, по головам, пока течение не подхватило нас всерьёз и не оторвало от мелководья.