Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 2

Пассажирский терминал наверху был витриной. Здесь начинался склад. Потолки в четыре человеческих роста, ленты конвейеров, штабеля контейнеров с маркировками восьми реестров, вилочные погрузчики, ругань на трех языках и одном универсальном, поверх которой с верхнего яруса шла свистовая трель диспетчерской, разгонявшая зазевавшихся вернее всякой ругани, свет ламп, из которых каждая третья моргала в собственном ритме, и надо всем этим, ровным слоем, гул. Гул стоял такой плотный, что в нем можно было вешать полки: компрессоры, транспортеры, чья-то болгарка, чей-то недовольный редуктор. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Четыре года меня учили, что космос, это расчет и дисциплина. А он, оказывается, все это время был вот таким: громким, ржавым по углам и живым.

— Ты улыбаешься. — Мири поставила диагноз. — Фиксирую в журнале: первый грузовой уровень в жизни, реакция положительная. Странная у тебя система ценностей, лейтенант. Белые палубы, где чисто, тебе не дали, и ты расстроился. Здесь грязно, и ты счастлив.

— Здесь понятно. — Мимо, честно надрываясь, полз транспортер. — Тут все, что гудит, гудит по делу.

Указатели, как и было обещано, врали. Стрелка «причалы 7–12» уперлась в глухую переборку со следами демонтажа: переход зашили, а стрелку пожалели. Я пошел на запах, в точном соответствии с инструкцией из окошка: там, где причалы, пахнет холодом, металлом и чуть-чуть космосом, этот запах ни с чем не путается. Запах не подвел. Через двадцать минут, два конвейера и один спор с погрузчиком за право прохода я вышел на причальную галерею сектора девять.

— Время. — Я перехватил ящик в другую руку.

— Девять двенадцать. У тебя сорок восемь минут. Причал Г, четвертый по галерее. Роджер?

— Что?

— Иди спокойнее. Ты доехал. Опоздание отменяется, и я хочу, чтобы ты посмотрел на борт до того, как борт посмотрит на тебя. Первое впечатление, это данные, которые нельзя получить повторно.

Она была права, как обычно, и, как обычно, по-своему: за этой репликой пряталась забота, упакованная в методичку. Я пошел спокойнее.

Причал девять-А занимал буксир, ободранный до честного металла. На девять-Б грузился рефрижератор, из его люков тек морозный пар и ругань про сорванную пломбу. Девять-В стоял пустой, как выбитый зуб. А на девять-Г стоял «Пеликан».

Я увидел его сначала целиком, издали, и остановился, потому что Мири была права: такое дважды не показывают.

Каботажник шестой серии. Их построили когда-то столько, что серию знали в лицо даже дети: тупой рабочий нос, широкое брюхо трюма, посаженное низко, четыре посадочных лапы, движки навылет по корме. На чертеже шестая серия выглядит как утюг, к которому пририсовали добрые намерения. В жизни, если серия ухожена, она выглядит как утюг, который много работает. «Пеликан» был ухожен. Это я увидел раньше, чем прочитал имя: по швам. Заплаты на обшивке стояли разномастные, штук сорок только с моего ракурса, но каждая была подогнана, прокатана по кромке и посажена на грунт, ни одной наспех. Так латают, когда любят. Или когда не могут позволить себе латать дважды, что в конечном счете одна и та же школа.

— Ну. — Вышло почему-то шепотом. — Здравствуй, птица.

Имя было выведено на скуле носа, по трафарету, без затей: «ПЕЛИКАН», и ниже регистровый номер. Кто-то когда-то попытался пририсовать к надписи клюв, краска выцвела, но контур остался. Пеликан, если верить старым книжкам, птица, которая носит груз в собственной морде. Не знаю, кто называл серию, но человек он был с пониманием: полет этой птице разрешили в порядке исключения, а вот работу, работу ей выдали по полной норме.

Борт гудел. Дежурный контур, вентиляция, что-то из энергетики на малых оборотах. Я стоял и слушал, и мне понадобилось секунд десять, чтобы понять, что я слушаю не просто так, а снимаю показания, по привычке, ушами, как учила Целина и как не отучила Академия.

— Мири. Слышишь?

— Слышу через твой микрофон, что оставляет желать лучшего. — Сначала претензия, потом дело. — Но да. Основной гул на полтона ниже паспортного для шестой серии. Либо у него нестандартные обороты вспомогательного контура, либо резонанс по корпусу, либо он просто устал. Термин ненаучный. Оставляю его в качестве рабочей гипотезы.

— Устал. — Я попробовал слово на вкус. — Гипотеза принимается.

У трапа «Пеликана» стоял стол. Обычный складной стол, какие ставят на ярмарках, и за ним сидела женщина лет пятидесяти, с прямой спиной и планшетом, а перед ней лежали три стопки бумаг, выровненные по краю с точностью, которую я до сих пор видел только у стендов лабораторных работ. Я подошел, поставил ящик и назвался:

— Роджер Форк, инженер-стажер, контракт четыреста один дробь семь. Явка к десяти ноль-ноль.

Женщина подняла на меня глаза, потом посмотрела на хронометр, вделанный в планшет:

— Девять двадцать шесть. Явился за тридцать четыре минуты до срока. Отмечаю: пунктуален. Не радуйся, это пока единственная строка в твоей характеристике. Хеда Тольд, суперкарго. Документы.

Я выложил документы. Она читала их так, как я читаю дефектную ведомость: не пропуская ни строки и без всякого удовольствия. Диплом она изучила на просвет, что с дипломами делают редко, предписание сверила со своим экземпляром построчно, а на контракте задержалась.

— Штраф за девять часов опоздания рейса пойдет перевозчику, не тебе. — Таким тоном, будто лично проследит, чтобы пошел. — Багаж?

— Ящик с инструментом. И личный терминал.

— По описи. — Она вытянула чистый лист. — Диктуй.

— Ящик инструментальный, стандарт, содержимое по вкладышу. Терминал персональный, армейского образца, утиль, восстановлен владельцем.

Формулировка вышла из меня сама, отполированная четырьмя годами службы: бумага-щит, ни разу не подводившая. Хеда записала, не поднимая головы, потом все-таки подняла ее и посмотрела на угол питбоя, торчащий из-под куртки.

— Армейского образца. — Ручка над листом остановилась. — Работает?

— Считает лучше конторского. — Тут я не соврал ни на бит.

— Это несложно. — Я не сразу понял, что это была шутка: лицо Хеды в шутке не участвовало. — Подъемные тебе не положены, довольствие с сегодняшнего дня, расчетный листок увидишь в конце петли. Заранее предупреждаю, чтобы не было драмы: из четырнадцати начисленных удержим шесть. Койка, паек, страховой сбор. Драма будет?

— Нет. Я с Целины. — Носок ботинка сам нашел ящик Гейра. — У нас за право работать берут дороже.

Хеда посмотрела на меня секунды полторы, и мне показалось, что где-то в глубине этого взгляда мне поставили плюс в графу, которой я никогда не увижу. Потом она протянула руку:

— Роль.

Я не сразу сообразил, что от меня хотят. Хеда подождала и развернула слово целиком, терпеливо, как для механизма:

— Судовая роль. Подписываешься, становишься членом экипажа. С этого момента ты не пассажир, не гость и не студент. Если борт объявит аврал, твое имя стоит в списке тех, кто его разгребает.

Судовая роль оказалась одним листом, отпечатанным давно и заполненным от руки. Тольд, капитан. Тольд, суперкарго. Ярне, старший механик. Юсса, пилот. Ботва, кок-универсал. Пруль, матрос. И ниже, свежими чернилами: Форк, инженер-стажер. Нижняя строка. Под ней в бланке оставалась еще одна, пустая, и напечатано в ней было «прочее». Я расписался и решил считать, что расту: на Целине я начинал со строки «прочее».

Рукопожатие Хеда выдала мне после подписи, одно, короткое, и я готов поклясться, что она его взвесила, как взвешивает груз: не тяжелее заявленного, годен к перевозке.

— Капитан на мостике. — Она уже выравнивала стопку по краю. — Поднимайся. Ящик оставь, Пруль отнесет в каюту. Не бойся, у нас не воруют. Воровать у своих дороже, чем зарабатывать, я за этим слежу.

Внутри «Пеликан» пах машиной и хозяйством: смазка, фильтрованный воздух, чуть-чуть камбузом, и все это на фоне того же ровного усталого гула, который отсюда, изнутри, был не звуком, а средой обитания. Коридор шел вдоль трюма, узкий, обжитой: скобы отполированы ладонями, на переборке у люка машинного кто-то нарисовал давно выцветшего пеликана с гаечным ключом в клюве. Я шел и трогал борт ладонью, невзначай, как здороваются со скотиной, которую еще не решили, бояться или любить. Борт был теплый. Дежурное тепло работающей машины, тридцать один, тридцать два по ощущению. Живой.