Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 1

Криокапсула четвертого класса будит человека так, как тарифная контора выдает зарплату: неохотно, частями и с намеком, что ты еще и должен остался. Сначала она вернула мне пальцы ног, потом чувство юмора, потом все остальное, причем именно в этом порядке, и я лежал в оттаивающей изморози, шевелил пальцами и думал, что где-то в проектном бюро сидит человек, который всерьез считает четыре минуты разморозки роскошью, потому что в третьем классе она занимает две.

— С возвращением в мир живых, лейтенант. — Питбой на ремне под курткой проснулся раньше меня. — Доклад: ты спал сто восемнадцать часов. Поздравляю. Это твой лучший результат за четыре года. Рекомендую впредь замораживаться перед каждой сессией.

— Сессий больше не будет. — Мой голос после заморозки звучал, как несмазанная лебедка.

— Верно. Теперь будут вахты. Разница в том, что за проспанную вахту не ставят пересдачу. Ставят прочерк в ведомости и человека на твое место.

— Ты сегодня добрая.

— Я всегда добрая. Просто у моей доброты техническое исполнение.

Люк капсулы отошел с шипением, и в лицо мне ударил воздух грузового узла Крестовина, о котором стоит сказать отдельно, потому что воздух, это первое, что узел сообщает о себе, и сообщает честно. Пахло горячей смазкой, озоном от контакторов, концентратной лапшой из автоматов и еще тысячей рейсов, которые прошли здесь до меня и оставили каждый по молекуле. Академия пахла чистотой и порядком. Узел пах работой. Я вдохнул поглубже и решил, что жить можно.

Вокруг из капсул выбирались мои попутчики: работяги с вахты разминали шеи с хрустом, от которого вздрагивала переборка, женщина с баулами пересчитывала баулы, семья с ребенком выясняла, кто кого будил. Ребенок, кстати, выспался лучше всех и теперь смотрел на мир с тем свежим недоверием, с каким приемщик смотрит на слишком чистый лом. Парень с гитарой проверял, не отморозила ли гитара чего-нибудь важного. Гитара пережила рейс лучше хозяина.

— Мири, время. — Я вытянул из ячейки ящик Гейра. Ящик был при мне, как положено по описи: три ручки, две из них моя работа, на дне пустая жестянка из-под наконечников, сверху Дедов сверток, так и не развязанный: шестьдесят два часа в изморози есть не просят. Дом в багажном исполнении.

— Узловое время семь сорок утра. — Пауза. — И раз уж ты спросил время, а не «где завтрак», докладываю то, что ты хочешь узнать на самом деле: явка на борт по контракту, десять ноль-ноль. У тебя два часа двадцать минут.

— Полно времени.

— Роджер. Мы должны были прийти вчера утром. Грузовик заходил под погрузку, по графику на двое суток, и простоял на двенадцать часов сорок минут дольше, а на переходе рейс опоздал еще на девять часов. Два часа двадцать, это все, что осталось от твоего запаса в сутки, который ты заложил, потому что «целинское правило: приходи раньше». Я цитирую.

Я замер с ящиком в руке.

— А причал?

— Девять-Г. Грузовой сектор. По схеме узла, от пассажирского терминала сорок минут пешком. По моему анализу схемы узла, схема узла врет.

Вот теперь я проснулся окончательно. Заморозка так не умеет, как умеет фраза «ты опаздываешь в свой первый рабочий день».

Пассажирский терминал Крестовины встретил меня табло, очередями и гравитацией в ноль девяносто два от стандарта, отчего первые шаги выходили немного торжественными, как у жениха. Табло было тарифное, во всю стену, и листало цены с достоинством меню в ресторане, где все дорого и все невкусно: переход в зону два, полтора кредита; багажная тележка, кредит в час; душ, два кредита; душ с горячей водой, четыре. Отдельной строкой шла «аренда спального места, шесть кредитов за шесть часов», и я мысленно поаплодировал человеку, который назначил цену сну. У меня в кармане лежало три кредита, вся моя наличность после билета, так что узел мог предлагать что угодно: я был неплатежеспособен, как выражалась Мири, когда хотела сказать «нищий», но вежливо.

— Не покупай ничего. — Мири в наушнике опередила табло. — Я посчитала твой бюджет. Дедов сверток, это завтрак и ужин, если резать тонко, а ты тонко не режешь. Если купишь сверху лапшу, мы переживем. Если лапшу и душ, начинай искать, что продать.

— У меня есть ты.

— Я утиль армейского образца, восстановленный владельцем. За меня дадут выговор.

Сначала регистрация. Контрактник, прибывающий на узел к месту работы, обязан отметиться в конторе учета в течение двух часов, об этом было написано в контракте мелким шрифтом, а мелкий шрифт я читаю весь, после одной истории с приложением на двести двенадцать страниц. Узел был гильдейский, и это читалось по конторам: у Гильдии на каждый шаг человека отведена своя комната. Контора учета обнаружилась за углом терминала: зал с низким потолком, шесть окошек, из которых работало два, и очередь душ на сорок, распределенная между ними по законам, не имеющим отношения к математике.

Я взял талон. Талон сказал: «Ж-112». Табло над окошками говорило: «обслуживается Ж-089».

— Двадцать три человека. — Это себе, вполголоса. — Нормально.

— Два окошка. — Наедине с собой не выходит даже в очереди. — Средний темп, четыре минуты на человека. Сорок шесть минут. Не нормально. Но у меня хорошая новость: очередь к левому окошку движется на одиннадцать процентов быстрее. Там сидит женщина, которая хочет успеть на обед.

Очередь, это отдельная форма жизни. В академической столовой очередь стояла по ранжиру и молчала. Целинская очередь толкалась и торговалась. Узловая очередь оказалась говорливой: за десять минут я узнал, что на «Крестовине» подняли причальный сбор, что на линии Багрова снимают два борта из пяти, что механиков не хватает везде, что грундская артель второго яруса подняла ставку и правильно сделала, а платят как будто хватает с избытком, и что молодежь пошла никудышная, о чем мне сообщил дядька с руками цвета мазута, глядя при этом на мои руки. Руки у меня после Академии были возмутительно чистые. Я спрятал их в карманы и дал себе слово исправить это в первую же вахту.

Окошко Ж-112 досталось той самой женщине, которая хотела на обед. Она посмотрела на мой контракт, на мое предписание, на меня, снова на контракт, и все это со скоростью, от которой у меня появилась надежда.

— Стажер? — Палец ее остановился на моей должности.

— Инженер-стажер. — Первое слово я подчеркнул голосом.

— Здесь все инженеры. — Без выражения, уже поднимая штамп.

Штампом она владела, как Варга владел паузой: один короткий удар, и вопрос закрыт. Оттиск лег на предписание ровно, сочно, слегка наискось, и в этой косине было столько личного отношения, сколько контора вообще может себе позволить. «Прибыл. Учтен. Узел Крестовина». Я стал учтенным. Приятно, когда тебя считают, даже если считают штампом.

— Причал девять-Г, это куда? — Я успел, пока штамп не ушел на покой.

— Грузовые уровни. — Штамп так и висел у нее в руке. — Лифт Д, вниз до четвертого, потом смотри указатели. Указателям не верь.

— А чему верить?

— Запаху. — Взгляд ее уже ушел за мое плечо. — Ж-113!

Совет был профессиональный, и я его оценил чуть позже, а пока я шел к лифту Д и изучал схему узла на планшете. Схема рисовала Крестовину красивой: шесть лучей причалов, три жилых кольца, грузовые уровни аккуратной стопкой. Мири наложила поверх схемы свои поправки, и красота кончилась: два перехода на схеме существовали только в проекте, лифт Б стоял на ремонте с прошлого года, а сектор девять последний раз совпадал с собственным чертежом до модернизации, то есть во времена, когда я еще не родился.

— Схема врет не со зла. — У Мири для схемы нашлось смягчающее обстоятельство. — Она врет по регламенту: обновление раз в пять лет. Узел меняется быстрее. Считай, что тебе выдали карту другого, очень похожего узла.

Лифт Д оказался грузовым, что на Крестовине означало: люди едут по остаточному принципу. Внутрь въехал погрузчик с контейнером, за ним втиснулись двое такелажников, потом я с ящиком, и уже сверху, на правах мелкой фракции, досыпались трое попутчиков. Погрузчик всю дорогу вздыхал гидравликой, тяжело и содержательно, как бухгалтер над чужой сметой. На четвертом грузовом лифт открылся, и узел показал мне свое настоящее лицо.