Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 3

Мостик шестой серии, это громкое слово для помещения размером с академическую кладовую: два кресла, пульт, обзорный экран и штурманский столик, на котором лежал планшет в резиновом чехле, потертом до белизны. Из левого кресла поднялся человек, и я увидел капитана Тольда.

Он был невысокий, широкий и какой-то весь окончательный, как деталь, снятая с проверенного чертежа: ничего лишнего, все посадочные места по делу. Лет шестьдесят. Лицо спокойное и твердое. Он не стал жать руку, а посмотрел на меня так, как я полчаса назад смотрел на его корабль: целиком, издали, снимая показания.

— Форк. — Голос у него был под стать гулу борта, низкий и ровный. — Красный диплом. Академия. Рекомендации. Читал. Скажи мне одну вещь, стажер, и подумай, прежде чем отвечать. Зачем ты здесь?

Я подумал. Честно, секунды три.

— По распределению, капитан. Первая категория закрыта графой, которой у меня нет. Каботаж, это то, что дают без графы. Ваш борт был лучшим в списке.

— Лучшим. — Слово он взял у меня, как берут деталь на проверку. — По каким показателям?

— Возраст против состояния. Судну сорок лет, а дежурный контур держит частоту ровнее, чем у половины бортов вдвое моложе. Я слушал с причала. Кто-то его бережет.

Тольд помолчал. Пауза у него была рабочая, не театральная: он в ней что-то считал.

— Так. — Счет, видимо, сошелся. — Теперь слушай меня, и это будет самый длинный разговор, который я с тобой веду, пока ты не заработаешь следующий. Забудь Академию. Здесь нет устава. Здесь тариф. Устав написан кровью, поэтому его учат наизусть и нарушают с песней. Тариф написан деньгами, поэтому его не учат, но живут по нему все, всегда, без исключений, включая меня, включая тебя с сегодняшнего дня. Тебе платят четырнадцать кредитов за петлю не за то, что ты умный. За то, что борт уходит по расписанию и приходит по расписанию. Все, что помогает расписанию, хорошо. Все, что мешает, дорого. Вопросы.

Это не был вопрос, но я все равно ответил:

— Пока нет, капитан.

— Будут. — С уверенностью человека, который таких, как я, видел партиями. — Когда появятся, неси их не мне. Неси их Ярне, он внизу. И последнее, Форк. Мечтать на вахте можно. Мечтать вместо вахты нельзя. Свободен. Явка машинному, десять тридцать.

Я вышел с мостика, и уже в коридоре, тихо, на самое ухо:

— Занятно. Он произнес монолог об обнулении. По структуре, как у Варги на первом курсе: ты никто, забудь, что было, здесь другие правила. Я сравнила. У Варги на это уходило одиннадцать минут и триста децибел суммарно. У этого, полторы минуты, и ни разу не повысил голос. КПД впечатляет.

— Это не обнуление. — Я оглянулся на люк мостика. — Это прейскурант.

— Поясни.

— Варга обнулял бесплатно. Целина, та вообще делала это без квитанции и с доставкой на дом. А здесь мне впервые выдали расценки: что почем и за что вычтут. По-моему, прогресс. Впервые в жизни меня обнулили и сразу сказали тариф.

— Записываю в журнал как афоризм дня. — В наушнике явно повеселели. — Раздел «Пеликан», запись первая. Кстати, поздравляю с новым разделом. Прошлый кончился дверью, у которой не спрашивают фамилию. Посмотрим, что здесь спрашивают вместо нее.

— Ты же слышала. Расписание.

До десяти тридцати оставалось время, и я потратил его правильно: нашел камбуз, познакомился с Ботвой и съел первый за трое суток горячий обед. Ботва оказался грундом, первым грундом, которого я видел так близко: полтора моих в ширину, серая шкура в мелкую складку, четырехпалые руки, каждая размером с мою голову, и фартук, сшитый, судя по всему, из двух фартуков. Готовил он на всех и разговаривал со мной так, как я привык на Целине: половина слов, вторая половина жестами половником.

— Стажер. — Половник ткнул в мою сторону с порога. — Худой. Садись.

В миске оказалась каша из концентрата, но с чем-то зеленым и свежим, что в трех сутках лета от ближайшей агрофермы выглядело как фокус.

— Откуда зелень? — Ложку с зеленым я поднял с уважением, как находку.

— Растет. — В исполнении Ботвы это был исчерпывающий технологический доклад.

Из-за штабеля ящиков вынырнул парень постарше меня, рыжий, с улыбкой во весь причал: Пруль, матрос. За две минуты он успел сообщить мне, что стажеров тут не было три года, что прошлый сбежал на середине петли, не выдержав («не поверишь, чего: тишины! у нас же тут тихо, как в сберкассе»), что койку мне выделили лучшую из худших, а ящик мой он уже отнес и что если я играю в кости, то зря, потому что Юсса.

— Что Юсса?

— Просто Юсса. — Интонация у Пруля была та, которой обозначают стихийные бедствия. — Сам увидишь.

В десять двадцать восемь я стоял у люка машинного отделения. Люк был приоткрыт, из него тянуло теплом, озоном и тем особенным духом старого масла, который не выветривается из машины, даже если менять масло по регламенту. Регламент, впрочем, здесь был вопросом отдельным, но об этом я узнал через минуту.

— Заходи. — Изнутри, раньше, чем я постучал. — Стоишь так, что тень на приборы кладешь.

Старший механик Ярне оказался длинным, сухим и седым, как алюминиевая стружка. Он сидел на перевернутом ящике перед вспомогательным контуром, держал в руках кружку, от которой пахло чем-то травяным, и смотрел не на меня, а на стрелку манометра, как смотрят на собеседника, который вот-вот скажет глупость.

— Форк. — Я шагнул через комингс. — Стажер.

— Слышал. — Он кивнул на машинное. — Ну. Что скажешь?

Я огляделся. Машинное шестой серии: главный контур, вспомогательный, энергошина, компрессорная группа, магистрали по потолку, все на местах, все по чертежу, который я знал наизусть еще со второго курса. Только чертеж был молодой, а машина старая, и между ними лежали сорок лет разницы.

— Спрашиваете, что я вижу?

— Нет. — Ярне так и не оторвался от манометра. — Видеть вы все ученые. Я спрашиваю, что ты слышишь.

Я закрыл глаза. Так было честнее.

Гул раскладывался на голоса, как всегда раскладывался, сколько я себя помню, с тех самых пор, когда отец в первый раз поставил меня, мелкого, ладонями на кожух работающего компрессора. Я стоял и слушал, и раскладывал вслух, не открывая глаз:

— Вспомогательный контур держит частоту, но на разгоне подвывает, подшипниковое, справа сверху, еще не болезнь, уже не здоровье. Компрессор наддува дышит тяжело, с перевалкой, у него такт неровный, как будто клапану лень. Вентиляция трюма честная. Энергошина звенит на гармонике, тонко, это где-то крепеж ослаб, звук гуляет по кронштейну. А главный… — я послушал еще. — Главный контур ровный. Но низкий. Ниже паспорта. Он у вас всегда так?

Стало тихо, насколько бывает тихо в работающем машинном. Я открыл глаза. Ярне смотрел уже не на манометр, а на меня, и в его взгляде происходила медленная переоценка груза.

— Четыре года Академии, — куда-то в пространство, в кружку, — и не испортили. Бывает же. — Он поднялся с ящика, разом став еще длиннее. — Подвывание слышал, такт слышал, гармонику слышал. Про главный вопрос задал правильный, отвечать на него пока рано, до него дорасти надо. Ладно, стажер. Пойдем, покажу хозяйство. Правило первое: руками не трогать, пока не скажу. Правило второе: когда скажу, трогать так, будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что зависит.

Следующие полчаса были лучшими за день. Ярне вел меня по машинному, как ведут по дому, где прожили жизнь: вот главный, ему сорок один год, родной, ни разу не менян, и не смотри, что низкий, он свое отгудел честно и еще отгудит; вот вспомогательный, младше на десять лет, приемыш с разборки, характер дурной, но работящий; вот компрессорная группа, тут держи ухо востро; вот тут не стой под магистралью, не потому что упадет, а потому что примета. Я слушал и понимал, что попал туда, куда надо: этот человек знал свою машину так, как я хотел бы знать хоть что-нибудь.

А потом мы дошли до кормовой переборки, и я увидел доску.

Обычная доска судовых работ, какие висят в каждом машинном: лист металла, магнитные плашки, разлиновка от руки. Слева, столбцом, узлы и работы. Справа, отметки. Я пробежал глазами по строкам, сначала бегло, потом еще раз, уже медленно, потому что глаз зацепился и не отпускал.