Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 9

— Хоп, мусорок, не шей девчонке срок, машинка Зингера иголочку сломала…

К концу песни Аза уже открыто хохотала, запрокинув голову. Её густы, черные кудри рассыпались по плечам или падали на стол, когда она наклонялась.

— Но фраернулись в этот раз менты что надо, я тот лопатник даже близко не брала…

Когда замолчал, Аза, снова натянув маску циничной, опытной женщины, приняла прежнюю позу, закинула ногу на ногу и посмотрела на меня с прищуром. Затянулась, выпустила струю дыма, потом сказала равнодушным тоном:

— Умный парень, вот только по фене ботаешь странно.

Тут я ничего не стал отвечать, просто пожал плечами.

— Откуда мальчику из консерватории по фене ботать? Удивлен, что он вообще такие песни знает, — Часовщик усмехнулся и, достав маленькие золотые часики, посмотрел на циферблат.

— Да как так-то⁈ — возмутилась Аза. — Отдай! Они стоят как ваш автобус, хоть и трофейный!

— Аза, не верещи! — одернул её Профессор.

Он прошел к столу, поставил Саквояж. За ним вошел в столовую Граф Толстой.

— Вот ваши деньги, — он раскрыл саквояж.

Я увидел пачки купюр, перетянутых шерстяными нитками. Те самые, что привезли армяне.

— Ширма! Давай шустрей! — крикнул Прфессор.

Ширма пнул дверь ногой, в руках у него были пачки денег.

— Вот, — он бухнул их на стол, — босяцкий подгон от братвы!

— На самолет хватит? — поинтересовалась Аза, и голос у неё был почти добрым в этот момент. — Я все ваши концерты слушала, ну, кроме тех. Что на фронте давали. Специально караулила на вокзале, в госпиталях. А уж по радио так вообще не пропускаю. Восемьсот пятьдесят тысяч на самолет для Ашотика собрали.

— Ну, — хмыкнул Профессор, — не знали. Как передать. А тут само все срослось.

— И что, Косой вот так просто отдал? — недоверчиво спросил я.

— Ну почему просто? Не просто, — хищная ухмылка появилась на лице Ширмы, блеснули в свете лампы белые, крепкие зубы, — но больше про Косого вы никогда не услышите.

Он ошибся. Про Косого мы услышали на следующий день — от Вацлава Капусты, принимая участие в качестве понятых во время следственного эксперимента.

Вернулись под утро. В общежитии застали такой же бардак, как недавно в Главполитуправлении: Гоша-хороший кружился над комендантом с криками «Полундра!» и четкими звуками, неотличимыми от звуков выстрелов. Василий Егорович пытался достать его веником, но тщетно. Иосиф Самуилович сидел за столом дежурного и ни на что не реагировал.

Только мы вошли, как попугай сразу спикировал на плечо Хазе и, несколько раз подряд прижавшись к его щеке, прокричал: «Гоша хорррр-роший!».

— Как Вова? — сразу спросил я.

— Пришел в себя, — порадовал дядя Ёся. — Зинаида сейчас с ним, ни на шаг не отходит. Он же как ребенок, рядом надо кому-то быть. Я тоже вечером его проведал. Таки надо бульон куриный, но где сейчас курицу взять?

И настройщик с комендантом многозначительно уставились на попугая.

— Даже не думайте, — нахмурился Хазе, разглядев в этих взглядах скрытую угрозу. — Кто его из клетки выпустил?

— Ой-вэй, таки этой птичке помощник не нужен, птичка сама справилась, — Иосиф Самуилович, наконец, встряхнулся. — Хорошо, я в комнате был, грудью встал на защиту Вовиных барабанов, к которым этот пернатый разбойник имел большой интерес.

— Гошенька, пойдем спать, устал, бедняга, — ласково проворковал Хазе, поглаживая попугая.

— Гоша хо-о-ороший, Гоша спать хочет, — соглашался с ним попугай.

— Как у вас прошло? — спросил комендант.

— Отлично, деньги нашли, — ответил я и зевнул. — Егорыч, положи в сейф, от греха подальше?

— Ты прав, целее будут, — ответил он, принимая от нас сумку с деньгами.

Я снова зевнул, так, что хрустнула челюсть.

— Спать идите, я тоже немного вздремну, — Егорыч тоже зевнул и прошел в кабинет.

В комнате Гоша без «возражений» отправился в клетку, Максим Гансович накрыл клетку черным бархатом и устало опустился на кровать.

— Вы бы прилегли здесь, там вон белье постельное чистое, место свободное, — предложил ему.

Сам снял костюм, аккуратно повесил его на плечики, упаковал в чехол. Нырнул под одеяло и, уже засыпая, подумал: «Слава Богу, что Вова живой»…

Проснулся от аромата куриного бульона, его ни с чем не перепутать. Иосиф Самуилович внес в комнату большую кастрюлю, поставил её на стол. Осторожно вытащил курицу, положил её в глубокую миску — остывать. Бульон перелил в бидончик.

— Дядь Ёсь, вы волшебник! — я улыбнулся, представив, с каким аппетитом Вова съест курицу, но тут же одернул себя: какой аппетит после операции?

— Это волшебство на черном рынке имеет таки вполне конкретную цену, — проворчал Иосиф Самуилович. — И цена, имею заметить, не маленькая.

Бульон перекочевал в бидон, остывшая курица была завернута в пергаментную бумагу. Иосиф Самуилович из своих запасов достал шоколад, банку сгущенки, подарки дяди Патвакана тоже пошли в ход — яблоки, чурчхела, мед, сухофрукты, орехи…

— Передайте парню мои пожелания в скорейшем выздоровлении, но я не поеду с вам, дела, знаете ли, — Хазе отказался от завтрака, подхватил клетку и быстро вышел.

— Странный он какой-то, — нахмурился Иосиф Самуилович.

Я посмотрел на закрытую дверь и сказал:

— Имеет полное право быть странным, — потом посмотрел на Иосифа Самуиловича и философски заметил:

— А кто в нашей агитбригаде не странный?

К Вове выдвинулись с двумя сумками и бидоном. Благо, Михалыч с утра на подхвате, это он возил дядю Ёсю на рынок, и он же отвез нас Главный военный госпиталь.

Вова лежал на кровати бледный, но счастливый. Он смотрел на Зинаиду Ованесовну, в глазах плескался восторг. Зинаида Ованесовна рассказывала ему сказку — про Алешу Поповича и змея Горыныча.

Когда мы вошли в палату, она как раз заканчивала:

— И срубил Алеша Попович змею все три головы, и освободил Василису Перкрасную…

— А Горыныч тоже был фашистом? — спросил Вова.

Иосиф Самуилович отвернулся, заморгал, но я заметил в его глазах слезы.

— Да, Вова, Горыныч тоже гад-фашист, а мы с тобой богатыри, мы прогоним змея и вернем всю землю, что он заграбастал, — пообещал ему.

— Таки что имею заметить, нашему мальчику, чтобы ему быть здоровеньким, надо хорошо питаться, — Иосиф Самуилович выложил в тумбочку гостинцы, бульон налил в кружку, в глубокую тарелку положил курицу.

— Это мне? — обрадовался Вова.

Он резко сел, но тут же сморщился и заплакал.

— Мне так больно, — совершенно по-детски пожаловался он.

Зинаида Ованесовна погладила его русые кудри, обняла, поцеловала в щеку. Мы с Михалычем помогли ему сесть. Пока Вова ел, мы молчали. Я думал, как вообще могла подняться рука у какой-то сволочи обидеть этого большого ребенка? Михалыч словно прочел мои мысли.

— Раньше если в деревне нет блаженного, деревня стоять не будет. На Руси издавна оберегали таких людей, кормили, поили, одевали. И никогда, никогда не обижали. Блаженный — это посредник между людьми и Богом, — задумчиво сказал он.

— Таки бога же официально не существует, — напомнил ему Иосиф Самуилович.

— Странно слышать это от еврея, — Михалыч усмехнулся, пожал плечами.

Но их перепалка была прервана появлением Капусты. Он вошел и сразу начал задавать вопросы. Не как на допросе, а очень мягко.

— Вова, расскажи, что случилось после того, как к тебе пришел Сема? — спросил Вацлав.

— Сёма — мой друг, — гордо сообщил Вова. — Он пальцами говорить умеет, я тоже умею.

— Так что тебе сказал твой друг? — настаивал Вацлав.

— Он сказал, что ему кушать нечего, что он давно не ел хлеба. Попросил принести деньги, чтобы он мог купить себе еду, — рассказывал Вова, а мы с Капустой, Михалычем и дядей Ёсей переглядывались.

— А ты что сделал, Вова? — подтолкнул его Вацлав.

— А я вернулся в комнату, взял хлеб… Дядя Ёся, а это плохо, что я без спроса взял хлеб? Мне так жалко было моего друга, я хотел накормить его…