Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 10

— Это хорошо, Вова, — ответил ему Иосиф Самуилович, но голос его срывался. — Нельзя оставлять людей голодными, ты все правильно сделал.

— А дальше что случилось? — Капуста что-то черкнул в своем блокноте.

— А дальше я вышел на улицу, мы пошли гулять. Потом я отдал Семе хлеб, а он рассердился. Сказал, что надо было деньги принести. А я ему ответил, что чужое брать плохо, и деньги на самолет для Ашотика копим. А потом мне стало очень больно… — он с трудом потянулся за спину и показал, где именно «стало больно». — А потом я ничего не помню.

Когда мы вышли из палаты, я зло выругался:

— Сволочи! Какие сволочи!

— Ты еще не представляешь, какие, — сухо ответил Капуста. — Поехали в общежитие, сейчас будете удивляться.

— Хоть хорошее удивление? Таки если скорее нет, чем да, то я не поеду, — попытался «поторговаться» Иосиф Самуилович.

— Деньги, которые передали с Кавказа, из комнаты вынес не Вова, — проигнорировав вопрос дяди Ёси,, сообщил Капуста. — Сегодня приехал в Марьину Рощу, хотел повторно опросить свидетелей. Когда вошли в дом бабы Клавы, уборщицы, она как раз тащила труп Косого в огород. Надрывалась, но тащила. Мы её поймали буквально за руку. И яму там уже приготовила, и даже кровь в доме замыть успела. Не всю, криминалисты нашли достаточно следов.

— Она не убивала, — я поспешил заступиться за старуху, точно зная, кто помог Косому проститься с жизнью. — Может, испугалась, что её в убийстве обвинят, но не более того.

— Все не так просто, как хотелось бы, — ответил Капуста и до самого общежития не произнес больше ни слова.

К общежитию Главполитуправления подъехали одновременно с черным воронком. Два милиционера вывели бабу Клаву. Уборщица зло зыркнула на нас, потом, увидев, что из автобуса выходит Вацлав Капуста, заголосила:

— Да что же это такое творится⁈ Да старую женщину так опозорить на всю улицу, перед всем честным народом!

— Михалыч, вы с комендантом будете понятыми, а тебе, Николай, надо будет как командиру агитбригады написать заявление. Все-таки потерпевшие, — и Вацлав кивнул милиционерам, чтобы шли за ним. На вопли бабы Клавы никто не обращал внимания. Когда поднялись на наш этаж, она притихла.

— Итак, у вас есть выбор, — очень сухо и жестко произнес Вацлав. — Либо вы сейчас говорите правду, и мы оформляем это как явку с повинной, либо вы идете под суд за убийство гражданина Кравченко Косьмы Юрьевича.

— Побойтесь Бога! Да не убивала я его, не убивала! Да он сам убивец окаянный! — запричитала баба Клава. — Он жилец Ткачовых, угол у них снимал. А когда Нинка меня подменяла, она про деньги услышала, которые на самолет собирают. Ну и пошарилась, но не нашла. А потом, когда я на работу уже вышла, меня попросили, как еще деньги принесут, так чтобы сразу и сообщила. Пообещали хорошо заплатить, сказали, отстегнут долю на жизнь.

Я смотрел на неё и видел страх в маленьких, бегающих глазках, видел, что старуха недоговаривает, видел, как алчность вспыхнула и погасла на её лице, когда баба Клава заикнулась о «комиссионных».

— Что было дальше? — задал вопрос Капуста.

Мы все так же стояли перед дверью в нашу комнату.

— А что дальше? Сёмка еще раньше к этому ихнему… — она кивнула в нашу сторону, — … дурачку в доверие втерся, как будто друг. Потом попросил деньги вынести. А этот сухарей принес, мол, сухари вкуснее, сказал. А деньги не съедобные. Вот ведь дурак дураком, так-то бы мне даже делать ничего не пришлось.

— Ну да, обошлись бы только наводкой, — хмуро заметил Капуста. — Что дальше?

— А дальше, пока его не было, я вошла в комнату…

Капуста толкнул дверь и попросил:

— Покажите, как вы вошли и что сделали.

— Да что тут показывать? Вот так, — она уверенно прошла за ширму, выдвинула сумочку Зинаиды Ованесовны и открыла её. — Тут деньги были, я их забрала, потом в свои клумаки заховала и быстро ушла.

— А Вову-то зачем убить хотели⁈ — не выдержал я.

— А это Коська. Он, ирод! Чтобы на вашего дурачка подумали, а с него спрос какой, с мертвого-то?

— И последний вопрос: зачем вы подожгли своих соседей — Ткачовых? — Вацлав возвышался над бабой Клавой, смотрел на неё сверху вниз. Я тоже стоял рядом и видел, как забегали её глазки, как она напряглась, пытаясь придумать безопасную версию. Но, так и ничего не придумав, закричала:

— Это не я! Не я их подожгла! Сами упились и угорели!

— А ваш паспорт, который вы обронили возле двери? Когда поджигали, выронили? — продолжал давит Капуста.

— Да нет, это я за день до того, как подожгла, так, по соседски заходила… = начала уборщица и, поняв, что сказала, прижала ладонь к губам.

Но тут же вскинулась:

— А как вы хотели⁈ Так-то бы все шито-крыто было! Деньги ваш дурачок вынес, он убит, соседи сгорели — ко мне никаких вопросов бы не было. А уж Коську я бы нашла, чем напоить, чтобы он на веки умолк!

День заполошный. После всех формальностей: заявление в милицию, допрос под протокол и прочее, я еще успел на учебу. Правда с меня потребовали объяснительную за полдня отсутствия.

Вечером — снова радио. Уже второй раз подряд меня пригласили участвовать в программе «Письма с фронта». Эта программа сильно отличалась от прошлой — письма сегодня были от детей. Разговорного жанра, как такового, не было, и диктор лавировал между официозом и желанием сказать что-то душевное. Я ждал привычных слов «дорогие ребята и уважаемые товарищи взрослые» — и не ошибся, именно так он начал передачу:

— Дорогие ребята и уважаемые товарищи взрослые, сегодня наша программа посвящается письмам. К нам на радио приходит много писем, но сегодня мы хотим посвятить нашу передачу, дорогие наши маленькие радиослушатели, вашим письмам. Я буду читать, а командир агитбригады «Огонек» споет для вас песни. Первое письмо от Ады Занегиной, она пишет нам из города Омска, где находится в эвакуации, — он взял первый листок, исписанный корявым детским почерком, причем было видно, что девочка пыталась писать красиво и аккуратно, но не всегда получалось. В самом низу страницы красовалась большая клякса, которая была обведена карандашом и рядом подпись: «Не обращайте внимания на кляксу, это я нечаянно».

— «Я — Ада Занегина, мне шесть лет. Пишу по-печатному. Гитлер выгнал меня из города Сычёвка Смоленской области. Я хочу домой. Я собрала на куклу сто двадцать два рубля и еще двадцать пять копеек. А теперь отдаю их на танк. Дорогой дядя редактор! Напишите всем детям, чтобы они тоже свои деньги отдали на танк. И назовем его „Малютка“. Когда наш танк разобьет Гитлера, мы поедем домой»…

Следующее письмо читал я:

— И дети отозвались. Вот письмо Алика Солодова, он с Украины и ему тоже шесть лет, как и девочке, которая отказалась от куклы, чтобы помочь нашим бойцам. «Я хочу вернуться в Киев, — пишет мальчик, — Вношу собранные деньги — сто тридцать пять рублей пятьдесят шесть копеек — на строительство танка „Малютка“. Пусть этот танк победит немцев!»…

— И таких писем очень много! — подхватил диктор. — Вот что пишет нам Тамара Лоскутова: «Мама хотела купить мне новое пальто и накопила сто пятьдесят рублей. Но я поношу старое пальтишко, а деньги мы отдадим на покупку танка „Малютка“, чтобы победить врага!»…

Я по сценарию должен был читать следующее письмо, но пробежал глазами строчки, написанные неуверенной детской рукой и горло перехватило. Диктор понял, прочел сам:

— На инициативу Ады Занегиной откликнулись самые разные дети. Вот что пишет Таня Чистякова: «Дорогая незнакомая девочка Ада! Мне только пять лет, а я уже год живу без мамы. Я очень хочу домой и чтобы мама вернулась с фронта живой, а потому с радостью даю деньги, которые мне дала бабушка, на постройку нашего танка. Скорей бы наш танк разбил врага!»…

Дальше я должен был спеть песню, и впервые засомневался: что петь? По-доброму бы для детей нужно петь о добром, о светлом. Патриотические песни — это хорошо, но патриотизм бывает казенный, по разнарядке, а бывает тот, что идет от души и не зависит от возраста.