Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 7

— У работника цирка, особенно иллюзиониста, могут быть поклонники во всех слоях нашего общества, — уклончиво ответил Хазе. — Гошу я пока оставлю здесь. Вот корм, через час насыпьте ему, — он передал Зинаиде Ованесовне небольшой бумажный сверток.

— Я бы не рискнул оставлять этого женщиной, — заметил я.

— Гоша хороший, — возразил Хазе. Когда нужно, он становится очень воспитанным и вежливым. Главное, без меня клетку не открывайте, может повредить музикальные инструменты, — он кивнул в сторону скрипки, лежащей без футляра на кровати настройщика, потом показал на тамтамы Вовы. — От барабанов точно одни лохмотья останутся.

Он вышел. Капуста тоже не стал задерживаться.

Михалыч отвез нас к Большому театру. Там дядя Ёся быстро переговорил со знакомыми, нас провели в костюмерную.

— Подберите этому молодому человеку что-нибудь приличное, — попросил Иосиф Самуилович костюмершу. — Только чтобы он не выделялся сильно.

Костюмерша глянула на меня оценивающе, потом обошла вокруг и задумчиво протянула:

— Не выделя-я-ялся… ну-уу не знаю, не знаю-у… Она подошла к стойкам с одеждой и, даже не глядя, достала три вешалки с костюмами. — Вот, по размеру подойдет костюм, который делали для роли Карандышева в Бесприданнице. Еще есть вполне приличная тройка Лопахина из Вишневого сада.

— Ой-вэй, Симочка, боюсь, время ушло далеко вперед с того времени, как писались эти, имею заметить, великие пьесы. А для сегодняшнего дня что-нибудь таки самое обычное имеется у тебя? — и дядя Ёся сделал такие умоляющие глаза, что я, не смотря на последние события, усмехнулся: ну просто вылитый кот в сапогах из «Шрека»!

— Знаете что… — она задумалась. — Мы шили на заказ для работников дипломатической миссии… Мастерская МИДа не справляется с заказами, обратились к нам, заказ был срочный. Но потом не потребовалось — командировку отменили, а заказ остался. А шили по самым свежим модным журналам.

Она отодвинула одну стойку с одеждой, зашла за неё, и вышла, держа в руках плечики с двубортным пиджаком и брюками. Брюки были с подворотами, серые с блеском, пиджак тоже серый, в крупную клетку.

— Сейчас еще шляпу найду и обувь, и она подошла к стеллажам у другой стены, заполненным коробками. Пробежалась по ним опытным взглядом и улыбнулась, найдя нужную.

— Вот! — поставила на стол две коробки. Из одной достала туфли — белые, с коричневыми носками и коричневыми задниками, из другой шляпу, подтяжки, носки. — Можете зайти в примерочную, — и кивнула на занавеску в углу костюмерной. — Я пока плащ найду, тоже шили на заказ.

Когда я вышел в этом костюме, Иосиф Самуилович поцокал языком:

— Лондонский денди будет иметь большую зависть от твоего вида, — воскликнул он.

— Иосиф Самуилович, большая просьба: вернуть все в том же виде, — предупредила костюмерша, подавая мне мешковатый плащ.

— Вы меня огорчаете, вернем в лучшем виде! — уверил её настройщик.

На выходе из театра столкнулись с Нагибиным. Я даже не понял, откуда он вынырнул.

Немая сцена была достойна любой пьесы этого театра.

— Челюсть с пола подбери, — сказал ему.

Грубо, но церемониться сейчас с ним было и некогда, и не интересно.

Михалыч довез нас до общежития.

— Вечером нужен буду? — спросил он.

— Обязательно, — ответил ему.

Через три часа, минута в минуту, пунктуальный немец был у нас.

— Отлично, — одобрил он мой внешний вид. — Достаточно было бы простой рубашки и брюк, люди вполне демократичные. Но — отлично!

Пока ехали, он провел «инструктаж»:

— Аширкин Лев Борисович согласился встретиться. Но ни в коем случае, Николай, не называйте его так. Для всех он просто Профессор. Мы с ним встретились, вы не поверите, на Соловках — в Соловецком лагере особого назначения. Сошлись на любви к картам. Дело в том, что Профессор не люил банальные игры — очко, ази, буру… ну и прочее. Это все для примитивов. А партнера для игры в покер у него не было. Пока я не появился. Сразу предупреждаю, предложат сыграть, отказывайтесь. Ссылайтесь на идиосинкразию…

— Знать бы еще, что это такое, — заметил я.

— Вот тоже озадачился, — подал голос из кабины Михалыч.

— Идиосинкразия — это индивидуальная непереносимость чего-либо. Может быть врожденной, может быть приобретенной. На все, что угодно — от вкуса сыра, запаха рыбы, и вплоть до отдельных философских идей, — лекторским тоном объяснил Хазе и вернулся к «инструктажу»:

— Профессор такие мудреные заумные слова любит. Дело в том, что систематического образования у него нет, с детства по тюрьмам и ссылкам. Он даже писать и читать научился уже во взрослом возрасте, в советской тюрьме.

— А почему тогда прозвище «Профессор»?

— Погоняло, — поправил меня Хазе. — А почему Профессор… увидите его — сами поймете. Так же на встрече будут еще два авторитетных человека: Ширма и Граф Толстой.

— Тоже сам пойму, почему Граф Толстой?

— Про Графа не поймешь, тут просто дело в имени. Полный тезка — Лев Николаевич, — Хазе слегка улыбнулся. — Ситуацию надо будет описать четко и кратко… впрочем, это я сам сделаю. А ты молчи, отвечай на поставленные вопросы и не ляпни лишнего. Те слова, которыми ты пользуешься, в этой среде могут иметь другой смысл, и не факт, что не оскорбительный. Миаил Михайлович, — обратился Хазе к шоферу, — у того дома… видите? Остановитесь, и медленно въезжайте вон в ту арку. И тоже медленно. Нужно, чтобы видели, на каком агрегате мы подъехали, и прониклись.

Я хмыкнул: «Понты — наше все», но вслух ничего не сказал.

— Николай, гитару из чехла достаньте, чтобы видели, что у вас в руках, — распорядился немец, когда автобус остановился у маленького флигеля во внутреннем дворике дома.

Нас ждали. Юркий парнишка подбежал к нам, как только мы вышли. Персонаж колоритный: кепка-восьмиклинка, вязаная безрукавка, брюки с широкими штанинами. Улыбнулся, сверкнув золотым зубом.

— Фикса, уже откинулся? — удивился Максим Гансович.

— Ух ты, Часовщик, — Фикса с восторгом смотрел на автобус, — где такой транспорт добыл?

— Где добыл, там больше нет, — отмахнулся от него хазе и вошел в распахнутую дверь.

Я следом, Михалыч остался ждать в автобусе.

Прихожая обставлена с претензией на роскошь — как роскошь понимали во времена НЭПа: тяжелые бархатные портьеры, столик, банкетки, обитые тоже бархатом. Фикса принял у нас верхнюю одежду.

— Смотри у меня, — Хазе погрозил ему пальцем.

— Ну что ж вы, — обиженно ответил ему парень, бережно вешая мой плащ и пальто иллюзиониста на вешалку.

— Шляпу сними, — напомнил Хазе.

Я, спохватившись, снял шляпу.

Профессор оказался совсем не таким, как я его себе представлял. Слишком много ассоциаций из моей прошлой жизни: все эти «Шляпу сними», «Бумажный дом», кот из «Шрека». Как еще не ляпнул «Вечер в хату»?

Впрочем, зря волновался.

— Боже мой, какие люди к нам пожаловали! — из-за стола встал солидный мужчина в очках с толстыми линзами, кряжистый, широкоплечий.

Они с Максимом Ганцевичем обнялись, прошли к столу.

— Сколько ж мы с тобой, Часовщик, не виделись? После Соловков ели два раза на бегу пересекались, то хорошо, — Профессор отодвинул стул, сел. — Милости прошу к нашему шалашу, присаживайтесь. Что за пижон с тобой? — и он кивнул в мою сторону, выставив вперед тяжелую челюсть.

— Николай Шестаков, мой работодатель, — Хазе ответил очень обтекаемо, но реакция Профессора удивила его.

Да что там, меня тоже удивила!

— Это тот самый, что правильные песни для братвы пел в Матросской тишине? — удивился вор. — Хорошо поешь, многие подписались тогда на фронт идти. Я их не осуждаю, у каждого свой выбор. Но и не поддерживаю.

За столом сидели еще двое, и так вот на вскидку я не могу угадать, кто из них Ширма, а кто Граф Толстой.

— Дошли до нас тут вести, — прогудел один из воров низким голосом. — О том, что у убогого деньги забрали. ЗА это убивать надо, убогих трогать нельзя, Бог накажет, — и он ткнул толстым указательным пальцем в потолок.