Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 33

— А ты сама-то, кроме похабных частушек, что можешь предложить? — спросил её.

Аврора запел тут же, без предупреждения и без сопровождения.

— В лунном сиянии снег серебрится, вдоль по дороге троечка мчится. Динь-динь-динь, динь-динь-динь — колокольчик звенит, этот звон, этот звон о любви говорит…

Я смотрел на девушку и поражался: она преобразилась, куда делась вульгарность? Лицо стало одухотворенным, мимические зажимы пропали, и даже разноцветные глаза не портили впечатление: стеклянный глаз сегодня был вставлен правильно, «косоглазие» пропало, искусственный глаз был «правильного» цвета, такой же синий, как и «родной» глаз девушки. Видимо, дядя Ёся подключил свои связи и достал протез нужного оттенка.

Когда Аврора пела, она становилась красавицей.

— В лунном сиянии ранней весною помнятся встречи, друг мой, с тобою. Динь-динь-динь, динь-динь-динь — колокольчик звенел, этот звон, этот звон о любви сладко пел…

Иосиф Самуилович достал скрипку и заиграл, но тихо, не перетягивая внимание слушателей на музыку. Аврора пела глубоким, низким контральто, но при этом брала высокие ноты не просто хорошо, а идеально. И «динь-динь-динь» в её исполнении действительно казалось тонким звоном колокольчика.

— Помнятся гости шумной толпою, личико милой с белой фатою. Динь-динь-динь, динь-динь-динь — звон бокалов шумит, с молодою женой мой соперник стоит…

Она запнулась и возмущенно воскликнула:

— Не, а чё вот жалеть-та? Сам невесту прошляпил, и теперь плачет! Врезал бы сопернику, чтобы сковырнулся, и увез на своей тройке в ЗАГС! Все они при царизьми были какие-то слабые.

— Святая простота, — вздохнул Иосиф Самуилович, опустив скрипку.

— Отлично, — я похлопал в ладоши. — Слушайте сюда внимательно, — попросил Иосифа Самуиловича, отметив, что невольно начинаю использовать его речевые обороты. — Нотная тетрадь у вас с собой?

— Таки да, — ответил настройщик, — когда я рядом с тобой, то ноты — первое, о чем я думаю.

— Хорошо, тогда записывайте, — и я сначала продиктовал слова, потом тихонько напел.

— Отлично, — кивнул Иосиф Самуилович, сразу взяв скрипку.

Музыку он не просто чувствовал, он ею жил.

— Что еще имею сказать… — он отставил скрипку от плеча. — К сожалению, новости имеют некоторый оттенок грусти. Зинаида Ованесовна, скорее всего, уйдет из нашего маленького, но дружного коллектива. У неё давление все выше, а состояние всё хуже. Врачи запретили всяческие нагрузки, и волноваться особенно. А в наших поезддках без волнения женщине с таким большим и добрым сердцем не обойтись. Думаю, что Зорька сможет заменить её. Но таки тогда нужен будет напарник для куплетов Левы.

— Да я стахановским методом петь буду! — воскликнула Аврора. — Как Дуся и Маруся Виноградовы! Многостаночницей! Что я, куплеты не осилю? Да это тьфу — запросто!

— Подожди, Аврора, — остановил её. — Сейчас я спою песню, ты внимательно послушаешь. Через пару дней меня выпишут, будем вместе работать над ней. А пока отрепетируй с дядей Ёсей. И репертуар Зинаиды Ованесовны выучи. Иосиф Самуилович, под вашу ответственность, — Иосиф Самуилович кивнул.

— Что еще? — я посмотрел на Аврору, которая обиженно надула губы и нахмурилась.

— Пусть он меня Зорькой не зовет, а то я себя сразу коровой чувствую! — заявила она.

Нагибин расхохотался, девушка сгребла с кровати подушку и швырнула в него.

— Иосиф Самуилович, и личная просьба: обратите самое пристальное внимание на её манеры, — я кивнул на кулечек семечек, который достала из сумочки наша будущая звезда.

— А чё вам мои манеры? — фыркнула девушка и вдруг процитировала:

— Она воспитана была не гувернанткой Фоль Бола, не в благородном пансионе, а в большевицком детском доме!

— Отлично, но давайте с новой песней разберемся? — я кивнул дяде Ёсе, он заиграл.

— Целую ночь соловей нам насвистывал, город молчал, и молчали дома, белой акации гроздья душистые ночь напролет нас сводили с ума.

Этот романс был написан специально для фильма «Дни Турбиных» баснером и Матусовским. В семидесятые годы зритель и слушатель был благодарным, и как-то тогда подзабылось, что по сути в фильме прозвучал вольный пересказ дореволюционного романса «Белая акация».

— Сад был умыт весь весенними ливнями, в темных оврагах стояла вода. Боже, какими мы были наивными! Как же мы счастливы были тогда!

Я слышал в той своей жизни несколько вариантов этого романса. И красные переделали его, что называется, под себя, и белогвардейцы тоже. Но вариант из фильма, на мой взгляд, оказался самым удачным.

— Годы промчались, седыми нас делая. Где чистота этих веток живых? Только зима да метель эта белая напоминают сегодня о них. В час, когда ветер бушует неистовый, с новою силою чувствуя я: белой акации гроздья душистые невозвратимы, как юность моя…

И тут запела Аврора:

— Белой акации гроздья душистые вновь аромата полны. Вновь разливается песнь соловьиная в тихом сиянии чудной луны… — она нахмурилась и добавила:

— Я эту песню по-другому знаю.

— Это романс, девочка, — поправил её дядя Ёся. — Нам пора. С Авророй еще для беседы к Корзунову надо зайти, чтобы ему быть с чувством юмора, — и он снова вздохнул, глядя на нашу разбитную новенькую, которая невозмутимо достала горсть семечек и высыпала прямо на тумбочку.

— Вот, командир, угощайся! Кровь восстанавливают семечки, а еще зубы укрепляются, — и она улыбнулась, показав щель между железными резцами.

Нагибин закатил глаза и, когда мои посетители вышли за дверь, спросил:

— У вас, Шестаков, агитбригада или филиал цирка уродов?

Я грубо одернул его:

— Ты за словами следи, мудила. Я не всегда буду на больничной койке валяться, огребешься, если еще раз скажешь плохо о моих друзьях.

Нагибин тут же сдал назад:

— Извини, не думал, что тебя заденет правда.

Все бы точно закончилось потасовкой, и головокружение бы мне не помешало навалять Нагибину. Помешала посетительница.

Дверь открылась и на пороге возникла женщина лет тридцати пяти — сорока. Она была красива, надменна, уверена в собственном величии и так же уверена в ничтожности всех остальных. Смотрела на меня с таким выражением в ледяных серых глазах, что я невольно представил кобру перед прыжком: змея раздула капюшон и покачивается, готовясь нанести удар…

Как звали ту кобру из «Рики-Тики-Тави»? Нагайна? Да, Наг и Нагайна. Это имя бы ей подошло.

Смотрел на её лицо и почему-то сверху накладывалось другое — лицо Лени Рифеншталь — женщины, своей гениальной режиссурой фильма «Триумф воли», по сути, сделавшей Гитлера тем, кто он есть сейчас. Хотя, это можно было сказать и про саму Рифеншталь, вся её жизнь — сплошной триумф воли.

Эта дама тоже была волевой. Она привыкла побеждать, привыкла получать желаемое любой ценой. И даже уверен: то, что цена её «побед» часто (если не всегда) бывала грязной, её вряд ли когда-то смущало.

Они с Нагибиным обменялись быстрыми взглядами, Нагибин едва заметно кивнул. А у меня возникло ощущение, что сейчас начнется спектакль, срежиссированный и хорошо продуманный — до последнего слова, до последней эмоции.

— Юра, в чем дело? Я договаривалась, чтобы тебя положили одного, а у тебя сосед? — строго спросила женщина.

— Мама, это Николай Шестаков, музыкант, певец. Николай, это моя мама — Ксения Александровна, — представил нас Нагибин, уходя от ответа на прямой вопрос матери.

— Вот как? Тот самый Шестаков, который едва не оставил тебя в тюрьме, полной уголовников? — её красивые, изогнутые брови слегка приподнялись, взгляд стал обвиняющим.

Я не отвел глаз и ответил почти грубо:

— Если вы сейчас хотите заставить меня почувствовать вину, то зря. Сразу предвосхищаю следующую претензию: врезал вашему сыну правильно и сожалею только о том, что мало.

Она растерялась, видимо, мой ответ не укладывался в её «сценарий», но ненадолго. Тут же рассмеялась и, усевшись на краешек кровати Нагибина, оценивающе посмотрела на меня. Я думал, она перейдет сразу к делу, но Нагибина решила продолжить «спектакль».