Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 34

— А вы очень хорошо поете, — заметила она как бы в сторону, мимоходом, но тут же, будто в порыве экзальтации, вскинула руки, воскликнув:

— Боже мой! С какой удивительной отчетливостью вспоминается мне кусок моего детства: паркет, залитый солнцем, голубое стекло витражного окна и мать, поющая «Шумом полны бульвары»… В моем детстве не было ничего более прекрасного, чем «Мюр-Мерилиз»… Или Кузнецкий мост, когда глядишь на него с Рождественки и этой песни в освещенной солнцем комнате! — она улыбнулась, воспоминание из детства сделало её холодное лицо почти добрым, и запела:

— Была весна в Париже, у крошки Лиззи рыжей хоть ротик нежный детский, но взгляд — зовет! В простой дешевой юбке, с корзинкой в ручке узкой — она весенние фиалки продает. Шумом полны бульвары, ходят, смеются пары, шумным людским потоком полон весной Париж!

Ксения Александровна пела приятным, но не сценическим голосом. У неё получалось неплохо, однако лицо её вдруг стало жестким, в глазах полыхнула ненависть, когда она допела до строчек:

— Купить у вас придется, приманка — ваши губки, но о цене ни слова! Для бедняка такого вы в вашей драной юбке прекрасней всех принцесс.

Я поступил жестко, наверное, даже жестоко. Я перебил её:

— Ваша юность не была безоблачной, — предположил я и спросил прямо, в лоб:

— Вы пережили насилие в детском возрасте?

Ткнул пальцем в небо, попал в точку. Она будто захлебнулась на полуслове, вид у женщины был такой, будто я дал ей пощечину. Но Нагибина быстро справилась с эмоциями и посмотрела на меня в упор. Теперь в её глазах был только холодный расчет.

— Вот как? Значит, вы человек прямой и привыкли к конкретике? Что ж, это даже хорошо, тогда я перейду сразу к делу, — она отвела взгляд, поправила складку на юбке, потом снова посмотрела на меня оценивающе, жестко — так смотрит делец перед заключением крупной сделки, будучи уверен в успехе на сто процентов. — Я невольно стала свидетелем вашего разговора с другими членами агитбригады, и так же случайно услышала, как вы поете… — она сделала паузу, наблюдая за моей реакцией.

Не знаю, чего она ожидала? Что я буду польщен? Или засмущаюсь?

— И что дальше? — спросил, совершенно равнодушно.

— Видите ли, Николай, вы в силу своего возраста вряд ли понимаете, что война — это не только время потерь и беды, но и время больших возможностей… — она снова выдержала паузу, пристально глядя на меня.

«Кому война, а кому мать родна», — подумал я. Это я уже проходил, в той своей жизни. Одни теряют сыновей, мужей, братьев на совершенно искусственно устроенной войне, а другие наживают миллиарды. Для одних счастье, что ребенок вернулся с войны живой, пусть без ног, но живой, а для других счастье — оказаться поближе к кормушке. Эта дамочка из вторых.

— Я внимательно прослушала многие из ваших песен. И по радио, и была на некоторых концертах — тех, что вы давали в госпиталях и на вокзале. Создание песен — это очень выгодное дело и, отмечу особо, хорошо оплачиваемое. А вы, Николай, просто разбрасываете бисер перед свиньями. Даже хуже — не бисер, а драгоценные камни. Метафора понятна? — она смотрела на меня с тем же превосходством, какое часто появлялось в глазах Нагибина, делая их с сыном очень похожими друг на друга. — Можете не отвечать, — она махнула рукой и жест получился на удивление изящным.

Этой женщиной можно любоваться, но желательно издалека. Точно, кобра.

— Вы представляете, сколько зарабатывают сейчас наши известные поэты-песенники и композиторы? Но! Здесь есть единственное «но»: договоры заключаются с членами Союза композиторов или, если речь о стихах, с членами Союза писателей. Вы же знаете, что Юрочку буквально перед войной приняли в Союз писателей? А вас, насколько мне известно, так до сих пор в Союз композиторов не приняли, хотя ваш еврейский — она скривилась и следующее слово сказала, будто выплюнула, — … импресарио, с позволения сказать… давно подал документы. Год назад, если не ошибаюсь?

— Давайте ближе к теме, — поторопил её. — Опустите пассаж о выгоде, материальных благах и славе.

— Надо же, так циничны в столь юном возрасте? — вопрос Нагибиной был риторическим, но я ответил:

— Это не цинизм, это отсутствие интереса.

— И все-таки, неужели вам не хочется иметь хорошую квартиру в центре Москвы? Хорошую дачу, допустим, в Серебряном бору или в Переделкино? Свой личный автомобиль? Да, в конце концов, одеться по человечески⁈ — и она брезгливо скривилась, бросив взгляд на мою больничную пижаму.

— Что мы предлагаем, — включился в разговор Нагибин. — У меня хорошие связи в редакциях журналов, газет. Членство в Союзе писателей позволяет заключать прямые договоры на издание книг. Ты ставишь меня соавтором, я продвигаю твои стихи. Оплата пятьдесят на пятьдесят.

Я усмехнулся, но Нагибина мою усмешку поняла по-своему:

— Труд по продвижению ваших стихов тоже должен оцениваться и вознаграждаться, но мы готовы пойти и на тридцать процентов от оплаты. Хотя пока той оплаты будет немного, но в перспективе получение Сталинской премии, и тут я подключу все свои связи.

— Вы правда думаете, что счастье где-то в деньгах? — смотрел на неё с жалостью, объяснять, что она больной человек, душевно больной — бесполезно.

Вспомнилась цитата, за точность не ручаюсь, чья — тоже не помню, но очень верно кто-то из умных сказал: некомпетентный человек не в состоянии оценить свою некомпетентность именно в силу этой некомпетентности. Эти двое тоже не в силах оценить уровень своего морального уродства именно в силу оного.

— Или ты думаешь, что я хуже Симонова, который уже получил одну Сталинскую премию, обрати внимание, первой степени, — воскликнул Нагибин. — А я что, хуже⁈

Лицо его перекосила гримаса, в голосе звучала неприкрытая зависть.

— Посмотри на его стихи! На его пьесы! Это же вопиющая бездарность! — Он вскочил с кровати, прошел к двери, потом вернулся и, схватив графин, налил себе воды.

Ксения Александровна мягко забрала у него стакан, сделал глоточек и поставила стакан на тумбочку.

— Береги почки, Юра, — так же мягко напомнила сыну и уже со сталью в голосе добавила:

— И нервы. Но я понимаю тебя, очень хорошо понимаю, — произнесла она мягко, но смотрела в это время на меня. — Что дает Сталинская премия лауреату? Во-первых, это сто тысяч рублей. Во-вторых, как сталинским лауреатам вам дадут квартиры в хорошем доме. Ну и обязательно дача — а это, на минуточку, загородный дом, очень, очень хороший. Не обязательно в Переделкино, мне там не нравится.

— Почему? — Юрий Нагибин выпучил глаза.

— Потому что там очень мало приличных людей, — надменно ответила ему мать. — В основном выскочки и плебеи. Я хочу дачу на Николиной горе, и построенную с нуля, а не после кого-то. Там в соседях публика очень приличная и выгодная: Сергей Михалков, Сергей Прокофьев, Василий Качалов… Да сам Викентий Вересаев там дачу имеет! Всех не перечислю, но люди значимые. Ваш друг Утесов, кстати, тоже на Николиной горе дачу имеет.

— Думаю, наш разговор закончен, — я произнес это, уже не скрывая отвращения.

— Вы ничего не ответили, — не приняла отказа Нагибина. — Подумайте, посчитайте, прикиньте, а мы подождем.

Она встала, прошла к дверям и, уже взявшись за дверную ручку, обернулась.

— Мы умеем ждать. За палату можете не благодарить, мне нужен был разговор с вами без свидетелей, а то вы постоянно в окружении своих… — тут она нахмурилась, посмотрела на сына:

— Юрочка, ты был не прав, называя друзей нашего Коли уродами. Они просто инвалиды, их стоит пожалеть. Думаю, тебе стоит извиниться перед нашим талантливым другом и впредь не допускать таких уничижительных оценок. Вообще, сколько можно напоминать: остерегайся при людях выдавать оценочное мнение! Кроме врагов это тебе ничего не даст.

И она хлопнула дверью, будто поставила точку в разговоре.

После её ухода Нагибин принялся «активно налаживать отношения» со мной, пришлось послать его открытым текстом. Я отвернулся к стене, закрыл глаза. Как-то мой кум, в той прошлой жизни, мучился с похмелья. Кума спросила, мол, ты как? Он посмотрел на неё с тоской и ответил: