Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 32

Я потрогал повязку, рана чувствовалась, но дергать перестало и боль почти прошла. Пошевелил пальцами — рука действовала, чувствительность не пропала. Отлично! Для музыканта пальцы — главный инструмент, поважнее смычка.

— Ты зря молчишь, так-то я к тебе неприязни не испытываю, — он вернулся к кровати, сел, открыл тумбочку и достал плитку шоколада. — Угощайся.

Я отрицательно мотнул головой. «Закон: не садись за стол с врагом, не дели с ним хлеб», — подумал я. А этот журналист был моим врагом.

— Не испытываешь, говоришь? А как же статья? — посмотрел на него в упор.

Он отвел взгляд, уставился на вешалку, рассматривая её так пристально, будто это музейный экспонат.

— А что статья? Статью мне заказали. Или ты думаешь, что мы пишем всё, что захочется? Как бы не так! Все определено, все расписано, все регламентировано… Пойдешь навстречу одному начальнику, огребешся от другого. Приходится лавировать между Сциллой и Харибдой, — он снова посмотрел на меня, на этот раз высокомерно, и спросил:

— Слышал о таких персонажах? Или в вашей консерватории классическую античную литературу не проходят?

— Не считай себя умнее других, — осадил его и процитировал:

— «Бессоница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочел до середины»…

— Сей длинный выводок, — подхватил Нагибин, — сей пояс журавлиный, что над Элладою когда-то поднялся. Так ты, оказывается, наш? Не думал, что паренек из глухой провинции читает поэзию Серебряного века.

. — В войну как-то не до античной литературы, — свернул разговор.

Лег, натянул покрывало на лицо.

Все-таки Нагибин наглец, впрочем, этим все журналисты страдают. Он пересел на край моей кровати, потянул покрывало.

— В морду давно не получал? — спросил его. — Снова навалять?

— Слушай, тут говорят, что ты детей из оккупированного фашистами района к нашим вывел. Что ты герой, что рисковал жизнь. Давай я об этом напишу статью? — и он достал блокнот из кармана пижамы — кстати, не больничной пижамы, домашней, из хорошей хлопчатобумажной ткани с набитым рисунком.

— Я их не выводил. Детей и молодежь от угона в Германию спасла Вольская. Ты напиши о ней, Матрена Исаевна — вот она настоящая героиня. Я только при посадке в транспорт помогал, и вскользь задело.

Открылась дверь, в палату широким шагом вошел врач с медкартами в руках, за ним медсестра. Она несла небольшой металлический поднос с инструментами и перевязочным материалом. Нагибин встал, подался назад, взгляд стал стеклянным, расфокусированным.

— Сидите, сидите, — тут же отреагировал доктор, а медсестра, поставив поднос на пустую кровать, подскочила к журналисту и заботливо помогла ему пересесть на его место.

— Вам вообще лежать надо, тяжелейшая контузия — это не шутка! — строго сказал молодой доктор. — во время контузии страдают все органы, но прежде всего головной мозг. Как вы сейчас? Не тошнит? Голова не кружится.

Следующие пять минут Нагибин старательно изображал из себя «увечного воина» и, отдать ему должное, изображал очень артистично. Если бы я не наблюдал, как он скачет по палате эдаким павлином, то тоже поверил бы.

Сделав назначения Нагибину, врач переключился на меня. Медсестра помогла снять пижамную куртку, закатала рукав нижней рубахи и быстрыми, уверенными движениями сняла бинт. Я глянул на руку: аккуратный шов длинной сантиметров пять. Опухали не было, но вокруг раны еще краснота.

— Вполне хорошо, организм молодой, справился с инфекцией быстрее, чем я опасался. После сепсиса могут быть осложнения, так что еще пару дней понаблюдаем вас, — он что-то написал в моей карте, двигая карандашом размашисто и быстро. — Какое-то вы время будете чувствовать слабость, возможны головокружения, внезапный упадок сил, но это все поправимо. Назначения я сделал, лекарства принимать обязательно.

Он развернулся и вышел. Медсестричка наложила новую повязку, сгребла грязный бинт в руку, другой подхватила поднос с инструментами и поспешила за врачом. Когда за ними закрылась дверь, я глянул на Нагибина. Тот сразу «выздоровел», взгляд стал презрительным — с таким превосходством обманщик смотрит на того, кого обманул.

— Не стыдно симулировать? — спросил его и тут же подумал, что зря — этому не стыдно.

— Отвечу словами Нерона: «Великий актер пропадает», — циничная усмешка появилась на его губах. — Геройствовать почетно, но для здоровья опасно. Вот ты, что ты получил? Едва на тот свет не попал, помогая детям. А дети что? Дети — одна из вечных иллюзий человечества. Наивность, показывающая, что человек еще не до конца испорчен. Ведь никто же не ждет, что из куриного яйца вылупится страус, а из щенка шакала вырастет большой бегемот, но все ждут, что из младенца вырастет не такая сволочь, как все мы, а нечто «порядочное». И все забывают, что когда-нибудь младенец станет обычным взрослым со всеми вытекающими — то есть сволочью, и умиляться тут совершенно нечему… — он снова выудил из складок одежды блокнот. — Красиво сказал, надо записать. У меня девиз: ни дня без строчки.

Я не ответил, закрыл глаза рукой. Этот спич о детях давно стал своеобразным «яблоком раздора» среди литераторов. Принадлежит Плинию Старшему, но многие из советских писателей без зазрения совести «плагиатили» это утверждение. Я что-то подобное читал у Юрия Олеши, теперь вот Нагибин «блеснул интеллектом» перед слушателем, как он считал, недостаточно образованным.

Ничего не стал говорить, положил здоровую руку на глаза и подумал, что два дня на одной территории с этим нарциссом — это слишком!

За дверью послышался шум, кто-то скандалил с персоналом. Угадывались отдельные фразы:

— Нельзя! Тут тяжелые, а вы без халата!

Тут же тихи мужской голос, интонации спокойные, миротворческие. И тут же наша дверь распахнулась, едва не от пинка, стукнула по вешалке, та качнулась и едва не упала. На пороге появилась Аврора… Господи, как же её фамилия?.. Мвзоей?.. Нет… Я глянул на Нагибина и вспомнил: массовая литература… Масолит.

На девушке было аляпистое ситцевое платье, все в маках и розах, меж которыми проглядывали зеленые «огурцы» классического восточного рисунка. Под кружевным воротничком завязан бант, почему-то клетчатый. На ногах черные туфли-лодочки, надетые поверх белых носков. Волосы все так же свисают на лицо мелкими рыженькими кудряшками, и на голове снова шляпка — на этот раз с пером. Перо облезлое, когда-то, кажется, оно принадлежало страусу.

Нагибин процедил сквозь зубы:

— Девушка, здесь больница, а не притон. Вы ошиблись дверью.

— Да ты сам ошибся словами, и выражением морды тоже, — рявкнула Аврора.

Она прошла в палату, без всяких церемоний плюхнулась на кровать Нагибина и уставилась на меня в упор.

— Ну живой, и ладушки! Командир, вам надо на работу возвращаться, не время бока пролеживать. Я вот только нормальную работу нашла, в хорошую компанию попала, а вы помирать задумали. Нельзя так с порядочными девушками поступать! Вы должны быть…. Энтим… как его…

— Джентльменом, — подсказал ей Иосиф Самуилович.

— Во-во! Джентельменом! — обрадовалась Аврора.

— Все, тетя Нюра, шуметь точно больше не будем, — дядя Ёся, обернувшись, успокоил санитарку и только потом вошел в палату.

Санитарка плотно прикрыв за ним дверь. В одной руке настройщик держал футляр со скрипкой, в другой большой бумажный пакет.

— Ой-вэй, Коля, нельзя так сильно пугать старого еврея! Сердце у меня уже не молодое, чтобы ему не знать инфаркта, а оно таки имеет риск познакомиться с инфарктом из-за тебя.

— Я тоже рад вас видеть, Иосиф Самуилович! Как вы там без меня?

— Весело, — ответил он скорбно и посмотрел на Аврору.

— Я чё тут, поразмыслила, у меня нет номера, нет песни, и репетиции не было. И че я? Выйду на сцену и чё, буду стоять, как дура?

— Почему «как»? — не удержался от комментария Нагибин.

— Никшни, малохольный, — как от мухи, совершенно не агрессивно, отмахнулась от него Аврора и снова переключилась на меня:

— Так чё, будет песня?