Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 29

Дальше дядя Ёся и Вова исполнили монолог Евдокимова. Как всегда, «Иду такой, никого не трогаю, морда красная» имело успех. Бойцы Красной Армии хохотали, хлопали, свистели. А Вова такой невозмутимый, разводил руками, совсем по-евдокимовски, и говорил:

— Несколько наших в реку попали… А чё… когда бы я их там сортировал? Драка же…

— Еще одна песня про паровозы, — я растянул меха баяна. — Вы все знаете эту песню. Её пели наши отцы и деды, сражаясь за революцию. И многие из тех. Кто сейчас стоит здесь, тогда шли против белогвардейцев и интервентов! — громко сказал я и запел:

— Мы дети тех, кто наступал на белые отряды. Кто паровозы оставлял и шел на баррикады. Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка, другого нет у нас пути, в руках у нас винтовка!

Эти песни были написаны не словами — кровью. Они даже не написаны — выстраданы, прожиты. Их не сочиняли, они сами складывались под выстрелы, в боях…

— Пойдем на бой мы, сыновья, в рядах с отцами вместе, мы бьем врага — одна семья, горя единой местью. Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка, иного нет у нас пути, в руках у нас винтовка!

Почему-то вдруг подумалось, что эта месть, эта классовая непримиримость так никуда и не денется. Затихнет, затаится где-то в недрах коммуналок, чтобы потом, после перестройки, выплеснуться во всем своем ужасающем уродстве.

— Мы в недра наших мастерских куём, строгаем, рубим, не покладая рук своих, мы труд фабричный любим. Наш паровоз мы пустим в ход, такой, какой нам нужно. Когда прикажет нам народ, пойдем врага бить дружно…

«Били врагов, били и не добили», — мелькнула мысль, а перед глазами почему-то возникла заставка программы «Вид», так похожая на мерзкую физиономию человека, наплевавшего на подвиги и самопожертвование этих вот людей, что сейчас слушают мое пение. Их лица были светлыми, добрыми и какими-то наивными, как на старых фотографиях.

— Наш паровоз вперед лети, в коммуне остановка, другого нет у нас пути, в руках у нас винтовка!

А ведь у нас действительно нет иного пути, либо в коммуну, все вместе, либо в пропасть… почему-то именно сейчас вдруг отчетливо понял, что капитализм — это гибель цивилизации.

Потому что человек человеку волк…

Потому что деньги не пахнут…

Потому что ничего личного, просто бизнес…

Не с такими же установками сейчас фашисты травят в газовых камерах пленных? Тоже ведь, ничего личного, просто бизнес…

Просто физически стало больно где-то в области сердца, захотелось чего-то доброго, светлого, настоящего. Я тронул клавиши аккордеона, растянул меха и запел:

— Медленно минуты уплывают в даль, встречи с ними ты уже не жди. И, хотя, нам прошлого немного жаль, лучшее, конечно, впереди! Скатертью, скатертью, дальний путь стелется и упирается прямо в небосклон. Каждому, каждому в лучшее верится, катится, катится голубой вагон. Может, мы обидели кого-то зря, календарь закроет старый лист, к новым приключениям спешим, друзья! Эй, прибавь-ка ходу, машинист!

Здесь раздался паровозный гудок, чумазый, в угольной пыли, кочегар высунулся из дверей паровоза и показал мне большой палец. А машинист дал еще гудок. Я выдохнул, улыбнулся и продолжил:

— Голубой вагон бежит, качается, скорый поезд набирает ход. Ах, зачем же этот день кончается, пусть бы он тянулся целый год! Скатертью, скатертью дальний путь стелется и упирается прямо в небосвод. Каждому, каждому в лучшее верится, катится, катится голубой вагон!

Дети в сопровождении Вольской и её помощниц были тут же. Закончив песню, я посмотрел в их сторону: с детских лиц сошла серьезность, многие улыбались под песню. Эх, дорогие мои, да вас бы сейчас в кинотеатр, и показать Чебурашку с крокодилом Геной. Или «Ну, погоди!». Или «Львенка и черепаху». И чтобы вы смотрели и хохотали, чтобы эта война никогда не вспоминалась вами.

Но — увы, до этих мультфильмов еще три с половиной года войны, много лет восстановления страны, много боли и горя. И дай Бог вам дожить до этих мультиков, пусть вы даже будете смотреть их со своими детьми или внуками.

Грузовики с бойцами Красной Армии отъехали с привокзальной площади. Мы помогали детям сесть в вагоны. Некоторых просто заносили, устраивали на нарах. до того они ослабли. Ашот и Михалыч помогали устанавливать трапы — для удобства.

Продовольствие оставили красноармейцы, они же и погрузили мешки и ящики в вагоны. Вольская все бегала со списками, проверяла, все ли ребятишки сели в поезд. Когда состав тронулся, Михалыч вытер пот со лба и сказал:

— Ну, с Богом, чтоб все доехали… — он посмотрел на нас и вдруг рассердился:

— Что стоите столбом? Быстро в автобус!

Но до автобуса добежать не успели: небо разорвал рев моторов, на землю посыпались бомбы.

Земля вздрогнула. Взрыв прогремел где-то рядом. Ударной волной меня отбросило к стене вокзала. Станция горела. Едкий черный дым заволок небо. Я упал на землю и пополз вперед, к Вове. Он стоял, круглыми глазами глядя на огонь. Вокруг свистели осколки. Полз до него минуту, может, меньше, но показалось — вечность. Вскочил на ноги и, схватив парня за руку, понесся к автобусу. Остальные были уже там, только ашот стоял возле открытой двери и, задрав голову, следил за самолетами.

А в небе разворачивался бой. Наш истребитель зашел в хвост «Хенкелю», очередь — немецкий бомбардировщик задымил, падая куда-то к лесу.

— Ай, молодэц! Какой молодэц! — услышал я крик Ашота.

Летчик-партизан смотрел на небо с азартом в глазах.

— В автобус! — рявкнул Михалыч.

Я втолкнул в салон Вову и дернул Ашота за руку. Армянин развернулся, подхватил меня и почти закинул в автобус. Сам запрыгнул следом и крикнул:

— Гони, а!

Чем кончился воздушный бой, мы не видели. Михалыч ловко лавировал меж воронок, собственно, он и вывез нас из-под обстрела. Дальше ехали без остановок, Ашот подменял Михалыча за рулем. Скорость, по возможности, водители держали предельную.

— Дядя Ёся, а покушать есть что-нибудь? — спросил Вова, заглядывая в лицо настройщика голодными глазами.

— Мы весь запас детям отдали, — вздохнула Зинаида Ованесовна.

Но дядя Ёся молча разжег печурку, поставил чайник. Прошел в спальный отсек, откинул крышку нижней кровати. Согнулся, нырнув в ларь почти по пояс и вынырнул с небольшим холщовым мешочком в руках.

— Запас таки хорошая вещь, — сказал он, развязав тесемки.

Запустил руку в мешочек и бросил в кипящую воду горсть белых крупинок.

— Ничего себе! — воскликнул я. — Это что, те дрожжи с мукой, что мы еще в сорок первом сушили?

— Таки да, — ответил Иосиф Самуилович, — они самые. Сейчас похлебка будет.

Ашот молча развязал свой вещмешок и так же молча положил на стол кусок сала и несколько сухарей. Сало пошло в похлебку. Иосиф Самуилович щедро посолил и бухнул каждому в миску по поварешке белесой размазни. Не скажу, было ли это действительно вкусно, или же мы все просто давно не ели, но похлебка оказалась вполне на уровне и очень сытной.

До Калинина Зинаида Ованесовна в основном лежала. Иногда засыпала. Ашот сидел рядом, держал мать за руку. Менял ей компрессы, то и дело смачивая большой носовой платок холодной водой.

— Давление высокое, это плохо, очень плохо. В Калинине надо лекарство взять, — вздыхал Иосиф Самуилович. — Что-то наша Зинаида совсем расклеилась.

— Она жила одной целью — сына найти, — сказал ему. — И пока искала, держала себя в кулаке. А как нашла, силы кончились. Такое бывает, когда напряжение проходит.

Уже в Калинине разжились продовольствием. Иосиф Самуилович с Михалычем отсутствовали почти час. Вернулись с полным мешком. Михалыч выставил на стол тушенку, кулек с крупой и мешочек сухарей. Положил рядом два серых кирпича хлеба. Достал пакет с сахаром. Кусочки рафинада громко стукнули по столешнице сквозь бумагу. Потом он вытащил несколько яблок и отставил в сторону мешок, из которого, кажется, не убавилось.

— Яблок набрали, почти мешок. Белый налив, — сообщил он. — Уже к автобусу шли, когда наткнулись на дерево. Мягкие, во рту тают, — и он надкусил яблоко.