Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 28

— Ну дорогая, не плачьте, — сказал он уже тише. — Через два-три дня, может, будет что-то…

Я положил перед ним бумагу.

— Только что передали телефонограмму, — сообщил я.

— А вам кто позволил принимать? — тут же снова повысил голос начальник станции.

— Больше было некому, вдруг что-то срочное. Время военное, а в приемной пусто, — ответил ему. — Разрешите? — и взял графин. Не дожидаясь кивка хозяина кабинета.

Налил в стакан воды и протянул Вольской. Матрена Исаевна сделала несколько глотков и приготовилась продолжить спор.

— Матрена Исаевна, с Калинина идет на Торопец состав, шестьдесят теплушек. Так что не переживайте, отправитесь отсюда в ближайщее время. Сначала в Москву, а там на Урал куда-нибудь, или куда решат, — успокоил её.

— Вот видите, все решаемо, — начальник станции выдохнул с видимым облегчением. — Там, кстати, еще подошли дети, из других деревень. Вы в военную комендатуру зайдите, просили взять их с собой, — он посмотрел на меня и вдруг, совсем другим тоном, попросил:

— Вы песни хорошие поете, товарищ Шестаков. Я по радио слышал пару раз. А спойте что-нибудь про нас, про железнодорожников?

— Обещать не буду, но если придется здесь дать концерт, то спою, — ответил ему и пожал руку.

Следующая остановка в военной комендатуре. Там, пока Вольская выяснила все о тех, кто присоединится к её и так огромному детскому отряду, а у меня состоялся разговор с особистом — не очень приятный. Впрочем, с этими «товарищами» приятных разговоров не может быть в принципе.

Особист был не молодой, много повидавший на своем веку. Он разговаривал со мной так, будто подозревал в чем-то. Впрочем, как я потом обратил внимание, так он говорил со всеми: и с заглянувшим с сообщением секретарем, и с посыльным из штаба армии, и с Ашотом.

Ашота выспрашивал особенно тщательно, задавал каверзные вопросы, но сын Зинаиды Ованесовны отвечал прямо, глядя особисту в глаза. Возмутился только в конце разговора:

— Э⁈ Ты что, считаешь, что Ашот Казарян — предатель? Я в самолете горел, я к партизанам на парашюте спрыгнул, я фашистов вот этими руками взрывал, да! А ты меня сейчас что? Допрашиваешь?

Я незаметно толкнул его ногой под столом, но зря это сделал:

— Я что, не правду говорю⁈ Я правду говорю, зачем толкаешь⁈ — и он гневно уставился на меня.

— Товарищ Иванов, мы все устали, к вам сюда заехали после долгого пути. Если есть какие-то конкретные вопросы, мы вас слушаем, — сказал, спокойно глядя в глаза особисту. — Если нет вопросов, то мы пойдем.

— Идите, идите… пока… — он выдержал многозначительную паузу. — Да, тут по поводу вашей агитбригады была телефонограмма. Вам приказано вернуться в Москву. А вот на счет Казаряна ничего в телефонограмме не было.

— Казаряну приказано из центрального штаба партизанского движения быть в столице в ближайшее же время. А из Главполитуправления поступил приказ, чтобы он рассказал о партизанских боях военным корреспондентам. Кроме того, именной истребитель дожидается Ашота Анастасовича на аэродроме в Тушино, — я встал. — Очень жаль, что в военное время вы, товарищ Иванов, устраиваете чиновничьи игры.

— Порядок такой, — ответил особист, нехорошо усмехнувшись. — Идите. Поможете Вольской с отправлением детей и можете тоже ехать. Да, концерт на железнодорожной станции дадите — для прибывающего пополнения. И дети послушают, все-таки под музыку будут отправляться в Москву, не под звуки бомбежки, — он вздохнул, на миг став почти человечным. — Но у меня перед отправкой в обязательном порядке отметьтесь, — тут же добавил он, смазав предыдущее впечатление — лицо превратилось в восковую маску, глаза снова подозрительно сощурились.

Мы вышли. Вольская уже ждала нас в автобусе.

— Думала, так и останемся здесь, — поделилась она переживаниями. — Но все в порядке. Вы мне поможете детей собрать. Тут главное, списки сверить, чтобы ни один не пропал.

Я думал, что в школе, выделенной для ночевки детям, будет стоять гвалт. Еще бы, подумать только, три с лишним тысячи сорванцов от десяти до пятнадцати лет, но в фойе и в классах было на удивление тихо. Дети уставшие, больные, и полуголодные.

Даже у полевой кухни, стоявшей перед крыльцом, был порядок. Ребятишки подходили по одному, брали у поваров тарелку каши, чинно благодарили, и так же тихо отходили. Многие усаживались тут же, в пришкольном сквере и ели — очень степенно, стараясь растянуть удовольствие.

Я тихо выругался: смогут ли они вообще когда-нибудь снова стать детьми? Снова смеяться, шалить, плакать, ободрав коленку? Пока же было такое чувство, что здесь собрались маленькие старички.

В фойе услышал стук барабанов. Вова стоял у парты, которую выволокли из какого-то класса и самозабвенно стучал по тамтамам. Его окружила толпа ребятишек. А Иосиф Самуилович тут же, взгромоздившись на соседнюю парту, исполнял «Пой, Вася!»…

Я про себя улыбнулся: развлечь детей — святое дело, и Вова с дядей Ёсей справляются. Я подошел ближе и подхватил:

— Пой, Вася!

— Коля, мальчик! Таки я говорил, что ты живой! — всплеснул руками дядя Ёся, закончив песню.

Он подскочил ко мне, обнял, похлопал по спине ладонями. Потом отстранился и спросил:

— А где таки эта вредная птица? Гошу-хорошего привез обратно?

— Про Хазе не спрашиваешь? — с невольным упреком ответил ему.

— Про Хазе я таки скорблю, земля ему пухом, а птичку жалко, — он нахмурился, тут же погладил по лохматой голове кого-то из мальчишек, что вертелись рядом. — Таи что с этим вредным пернатым существом?

— Погиб геройски, защищая хозяина, — ответил я совершенно серьезно. — Так и похоронил их вместе.

Иосиф Самуилович ничего не ответил, он взял с парты скрипку и заиграл что-то пронзительное, рвущее душу.

— Старик достойно прожил жизнь и достойно принял смерть, потом надо будет помянуть, — услышал я голос Михалыча за спиной. — В Москве помянем, — сказал он тихо. — А попугая да, жалко. Смешной птах был…

Оглянулся. Он стоял совсем рядом, а за ним, у входа, рыдала Зинаида Ованесовна, повиснув на шее сына.

— Ашотик… — причитала она. — Ашотик… — и что-то торопливо и много говорила на армянском.

Ашот улыбался, крепко сжимая мать в объятиях и отвечал ей — односложно, но будто извиняясь.

Эшелон прибыл через пару часов. Нас тут же вызвали на вокзал. Концерт давали на одной из полуторок, опустив борта. Я вспомнил просьбу начальника станции и концерт начал с песни о железнодорожниках.

— Летите, спешите вперед паровозы! Гуди веселее, задорный гудок! Пускай долетит в города и колхозы могучая песня железных дорог! — начал я, и песню тут же подхватили Иосиф Самуилович и Зинаида Ованесовна.

Припев пели вместе:

— На вахте и ночью, и утром, мы служим народу всегда! По сталинским ходят маршрутам Советской страны поезда!

Увидел начальника станции. Он слушал концерт из своего кабинета, открыв окно, которое выходило на дорогу, где стояли грузовики. Лицо у него было одновременно и гордым, и счастливым. Губы шевелились, видимо, подпевал — песня старая, написана где-то в тридцатых годах, и он её точно знал.

— По горам, по лесам, по долинам нашу песню неси, паровоз! Чтобы пела страна, чтоб гудела она миллионами вагонных колес! — И снова припев, снова хором:

— На вахте и ночью, и утром, мы служим народу всегда! По сталинским ходят маршрутам Советской страны поезда!

Странно, но именно с этой песней я почувствовал свою принадлежность к этому времени. Именно сейчас я ощутил себя Николаем Шестаковым, парнишкой из сорок второго года, бывшим студентом консерватории. Я пел так, будто это была последняя песня в моей жизни и будто именно от неё зависела победа в этой страшной войне.

— В кипучей Москве и на дальнем разъезде на транспорте все отвечают за всех. Нарком с кочегаром и сварщиком вместе готовы бороться за каждый успех!

И снова припев:

— На вахте и ночью, и утром, мы служим народу всегда! По сталинским ходят маршрутам Советской страны поезда!