Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 27

Наум тут же отчитался о результатах разведки:

— Команда Гирлевангер на лежневке. Основные силы в Ильино. Наши оттуда едва успели уйти. Разведчики шастают по лесам, одну команду мы уничтожили, а сколько их — пока неизвестно. Да, вот еще что, — Наум снял с плеча мешок и достал пачку бумаг. — Листовки раскидывают с самолетов. В тех деревнях, что уже заняты врагом, расклеены на каждом столбе.

И он бросил бумаги на стол. Коляда взял одну листовку, прочел:

— «Немцы спасают людей от голода, предоставляют работу в Великой Германии! Вы должны знать, что те, кто едет туда — герои! Они помогают освободителям ковать нашу общую победу — свержение жидо-большевицкого ига. Настоящие русские женщины благословляют своих мужей и детей в дорогу. Они настоящие героини и понимают, за кем свобода и правда для русского человека»…

Партизанский командир смял листовку в комок, бросил в небольшую печурку. Потом сгреб остальные, кинул туда же и брезгливо вытер руку о рубаху.

— Сволочи! Вначале вешают, причем не разбираясь, а потом сулят сахарные реки и кисельные берега. Да дураком надо быть, чтобы поверить. На смерть в ту Германию едут, — он вздохнул.

— Когда выступаем, Батя? — спросил другой командир, в пиджаке и кепке, похожий на председателя колхоза из старого фильма, в исполнении Михаила Ульянова.

— Ты как, спеть нам сможешь? — вместо ответа Коляда повернулся ко мне и замолчал, ожидая ответа.

— Смогу, — коротко ответил я.

— Тогда сейчас концерт, и, — он снова посмотрел на командиров, — третья рота выступает сразу. Первая и вторая окружным путем до Ильино. Надо задержать фашистов там, чтобы завязли и всеми силами помешать угону населения в Германию. Герливангер — это разведка боем. Основные силы подойдут позже. Теперь ты, Ашот… — он похлопал армянина по плечу. — лев ты у нас, конечно, кавказский, но дорог тут не знаешь. Так что проводишь товарища артиста до Торопца. Из леса пойдете не через болота, а по лежневке. К лежневке Наум вас выведет по суху.

— Э, ты что, командир, говоришь, а? — Ашот возмутился, акцент стал сильнее, заметнее. — Ты меня в тил, да, отправляешь? Зачэм так, люди воевать будут. А я в тылу сидеть?

Он ударил кулаком по столу с такой силой, что стакан с чаем подпрыгнул.

— Отставить, — жестко пресек его возмущение Коляда. — Приказ из центрального штаба партизанского движения поступил. Приказано откомандировать тебя в Москву, в формирующуюся летную часть. Так что не возмущайся, сам бы я тебя никогда не отпустил. Ну и из политуправления, из главного, такой толстый намек передали, что тебе надо подарок матери принять, сфотографироваться у самолета для газеты «Красная звезда». Так что после концерта с Николаем и отправишься. Мама будет рада. Я помню, как она о тебе спрашивала, зимой, в Андреаполе, — он помолчал и вздохнул:

— Красивая у тебя мать, Ашот… А как поет…

Концерт состоялся под деревьями. Сосны, ели темной стеной, под ними люди — молчаливые, серьезные. Партизаны шли в бой, и каждый был готов к тому, что бой этот будет последним.

Мне дали баян, но я отложил его в сторону, подошел к старику, который кашеварил у длинного, сколоченного наспех стола, на сложенной прямо в земле печурке.

— Можно? — взял со стола большую десятилитровую кастрюлю.

— С возвратом, — ворчливо ответил старик, но разрешил.

Я перевернул пасудину и застучал по металлическому дну. Негромко, но быстро и четко. Эх, Вову бы сюда с его тамтамами!..

— От леса до леса дорога идет вдоль обрыва, — запел, глядя в суровые лица партизан, — а там высоко где-то месяц плывет торопливо. Пойдем мы туда, куда ворон не влетит, зверь не входит. Никто, никакая сила нас не покорит, не отгонит!

Люди вокруг сжимали винтовки, карабины, трофейные шмайссеры. Кто-то постукивал в такт о приклад, кто-то притопывал ногой, кто-то кивал, соглашаясь со словами песни.

— Народные мстители, мы отобьем злую силу пусть ветер свободы засыпет и нашу могилу… Пойдем мы туда и разрушим до конца вражьи сети, пусть знают, как много за правду легло наши дети…

Вместо припева я пел:

— М-ммм… м-м-м-мммм… — глухо, в ритм «барабанному» стуку.

И под этот стук партизаны шли в бой…

До Торопца мы с Ашотом добрались через сутки. Я думал, что и дети, и моя агитбригада давно уже на пути в Москву, но оказалось, что они находятся в старой Торопецкой школе. Туда нас с Казаряном отправили из политуправления четвертой ударной армии.

Не успели дойти, как рядом с нами затормозил знакомый автобус.

— Коля! Живой! — я бы не удивился всплеску эмоций дяди Ёси, для старого настройщика возбуждение — обычное состояние, но вот что Михалыч способен так расчувствоваться, для меня новость.

Водитель обнял меня, приподнял над землей, поставил, потом снова прижал к груди и воскликнул:

— А мы уж и не ждали тебя назад! С блок-поста передали, что нашли могилу старого Хазе, а о тебе ничего не известно. Сказали, что ты, скорее всего, либо попал в плен, либо погиб. Ёська не верит, собрался тебя искать, все начальство обошел.

— Это Ашот, — представил я своего спутника, когда Михалыч на минуту замолк.

— Вот Зинаида Ованесовна-то обрадуется! — он схватил руку Ашота Казаряна и затряс её. — Она столько про тебя рассказывала, Ашотик, что кажется, я тебя давно знаю, вот прямо родным стал.

Ашот смущенно улыбался, только едва заметно поморщился на уменьшительное «Ашотик».

Михалыч отпустил его руку и снова переключился на меня:

— Коля, я уж и всплакнул, думал, не услышим больше твоих песен! Да что стоите? Давайте в автобус!

Вошел, сел на свое привычное место и впервые за последние дни расслабился. Странно, но именно в этом трофейном транспорте я чувствую себя дома. В общежитии Главполитуправления такого чувства, почему-то, не возникает.

Дальше Михалыч рассказывал уже в дороге:

— Но ты же знаешь нашего Иосифа Самуиловича? Он никогда с пустыми руками из кабинета начальника не уйдет. Заодно организовал продовольствие для нашей оравы. Дети-то так с нами и остались — не на чем вывезти. Обещали эшелоны, а ничего нет. Вы не торопитесь? Надо за Вольской заехать, она на станции сейчас.

В здание вокзала я вошел один, Ашот и Михалыч остались в автобусе.

Вольская ругалась. Её голос, полный возмущения, звенел в коридорах, вырываясь из-за двери кабинета начальника. В небольшой приемной никого не было, телефон на столе секретаря разрывался от звона.

— Вы понимаете, что это дети⁈ Им учиться нужно, у них школа скоро! — громко доказывала она кому-то.

— А вы понимаете, что у меня эшелона нет⁈ Ни одной теплушки на путях! — отвечали ей так же громко, хриплым, прокуренным голосом. — Я где вам вагоны возьму? Рожу я их, что ли⁈ — начальник железнодорожной комендатуры повысил голос.

Я услышал сдержанные рыдания. Все-таки Вольская сорвалась. Шлапешком, беременная, от самой Слободы, организовала перевозку детей, сев в транспорт последней, устроила детей в Торопце, наверняка обегала кучу кабинетов, пока получила продовольствие на такую ораву, а тут нервы сдали. И я её понимал.

Телефон в приемной не переставал трезвонить. Я поднял трубку с аппарата и ответил:

— Станция Торопец. Слушаю!

— Торопец? Наконец-то дозвонились, — сердито сказали в трубке. — Примите телефонограмму из Калинина. Октябрьская железная дорога.

— Диктуйте, записываю, — я подвинул к себе какой-то обрывок бумаги, взял здесь же карандаш.

— Начальнику станции Торопец. Обеспечить выгрузку эшелона с частями Красной Армии. Эшалон не задерживать, по прибытию обеспечить погрузку эвакуированных. Точка. Передала Онучина. Кто принял?

— Принял Шестаков, — ответил ей. — А сколько вагонов-то?

— Шестьдесят, — ответила Онучина и отключилась.

Вошел в кабинет, не постучав, не получив приглашения.

— Добрый день! — вежливо поздоровался с пожилым, желтолицым начальником.

Тот поднял на меня усталые глаза, сморщил в гармошку лоб и вернулся к разговору с Вольской: