Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 26

— Вай! Чего плакать, а? Я ей письмо писал, сказал, чтобы не плакала, — говорил он, собирая немецкие карабины. — Она в Москве?

— Нет, здесь была. Наша агитбригада в Слободу ехала, концерт должны были дать для жителей и партизан, — я нагнулся, поднял с земли немецкий рюкзак, вытряс содержимое на землю.

Бинт выпал последним. Рванул зубами бумагу, отмотал конец и перетянул рану. Саданит, задело вскользь, но кровь надо становить.

Партизаны быстро обыскали трупы, кто-то добил раненого…

Война описывалась обычно приглажено, в текстах обходили любые моменты, которые могли задеть чувства читателя — там, в (прошлом?) будущем, где вторая мировая давно уже история.

Хазе похоронили там же, у края лежневки. Болотистая почва поддавалась легко. Камней не нашлось, их практически не было поблизости, поэтому ограничились земляным холмиком и крестом, наспех сбитым из палок. Я вырезал на деревяшке: Максим Гансович Хазе и Гоша. Подумал и снизу нацарапал химическим карандашом: «Геройски погибли, спасая детей». Минуту постояли, сняв головные уборы.

— Ну все, надо идти, — сказал Ашот, нахлобучив на черную шевелюру кепку. — Веди, Наум.

Вперед вышел мужичок в фуфайке и быстро пошел меж елей. Остальные за ним цепочкой. Я шел третьим, впереди — бородатый, позади меня Ашот Казарян.

Наш проводник шел быстро, под ноги не смотрел, угадывая дорогу по ему одному известным приметам.

— В лесу пути нет, дороги тоже нет, надо просто чувствовать направление, — сказал бородатый, оглянувшись. — Дальше болота, ступай шаг в шаг.

Земля стала мягче, под ногами хлюпало. Длинные жерди были уже приготовлены. Дальше путь лежал по тропе, едва заметной в затянутой зеленой ряской воде. Если не знать заранее, где она начинается, никогда не догадаешься., что здесь можно пройти.

Шли быстро, но тропа кончилась неожиданно — впереди поросшие мхом кочки, островки осоки. Деревья здесь торчали из воды в наклон, верхушки вопросительными знаками пригибались к воде. У многих верхушки обломились и стволы торчали голыми палками.

Совсем не к месту вспомнилось, как однажды, в той далекой теперь для меня прошлой жизни, был в гостях у друга и, во время перекура на балконе, смотрел вниз. Там так же, в наклон, стояли две березы.

— Баба Маня из сорок третьей квартиры говорит, что здесь место плохое, энергетика хреновая, — со смешком поведал друг. — Мне теперь супруга покоя не дает, говорит, с фэншуем здесь напутано, надо переезжать.

— Там воды в почве много, — ответил ему мой тесть, который в этот день был с нами. — Скорее всего, трубу прорвало. Жди, скоро сантехники нарисуются, с экскаватором.

Он похлопал моего друга по плечу и добавил:

— Так что у вас не фэншуй хреновый, а коммунальщики так себе, — и хрипло рассмеялся, стряхивая вниз пепел. — Главное, воды не забудь припасти, отключат.

Позже приятель рассказал, что мой тесть был прав — действительно, через неделю под балконом раскопали яму и меняли трубы.

А те две березы возле дома погибли: одну свалил экскаватор, задев ковшом, а вторая сломалась, оставшись торчать от корня столбиком ствола метра в три высотой — как многие из деревьев здесь, на болоте.

— Ты не спеши, — услышал я голос партизана, что шел позади меня. — Болото торопыг не любит. Тут надо медленно идти, сначала палкой проверь, потом ногу ставь.

Я так и делал. Упирался палкой в дно, иногда её конец уходил в темную воду на полметра и не нащупывал дна, а иногда упирался сразу — и тогда я делал шаг. Один раз оступился, болотная грязь только чавкнула, затянув сапог. Назад ногу вытащил босой, ругнулся, снял второй и дальше шел босиком.

— Это ты зря, парень, — снова раздалось позади. — В болоте гадов много. Смотри, на змею не наступи. Сейчас топь обойдем и выйдем к лесу.

Когда миновали болото, почувствовал дрожь в коленях. Даже не думал, что так напряжен, но — первый опыт, раньше никогда не был на болоте и, что греха таить, впредь не хотелось бы снова здесь оказаться.

По лесу шли еще с пару километров, прежде, чем вышли к партизанам.

Не знаю, что я ожидал увидеть, может быть, что-то похожее на военный лагерь: палатки, землянки, кухню. Но партизанская стоянка выглядела так, что можно пройти мимо и не понять. Землянки замаскированы, шалашей я не заметил вообще — небольшие навесы, которые казались естественными завалами.

— Это не основные силы, так — временная стоянка для разведчиков, — бородатый нырнул под один из завалов и выбрался назад с сапогами в руках. — На вот, еще не хватало действительно на змею наступить. Да и так поди ноги сбил? Портянки-то есть?

— Откуда, — хмыкнул я, пожав плечами. — Носки есть, шерстяные. Поди не спарюсь.

Я достал из вещмешка пару носков.

— Мама вязала, — Ашот взял у меня один носок и с нежностью погладил цветочный узор на нем. — Я мамины руки всегда знаю, да…

— Она тебе самолет купила. А мы помогали, — я смотрел на него снизу вверх, армянин не был высоким, но все-таки на голову выше меня и стоял на кочке.

— Знаю. Но не могу своих бросить, — он кивнул в сторону остальных.

Мужичок в фуфайке уже вскипятил чайник. Отметил, что дыма над костром не было, использовали древесный уголь. Он давал жар и не дымил вовсе.

Основной лагерь партизан располагался не так далеко, как я думал. В какой-то момент мужичок в фуфайке свистнул, подражая птичьему пению. В ответ раздался такой же свист и с дерева спрыгнул парень лет двадцати.

— Все целы? — спросил он.

— Все, — ответил Ашот.

— Батя сказал, как вернетесь — сразу к нему, — передал он распоряжение и, цепляясь руками и ногами за ствол, снова поднялся в крону дерева.

Я, только проследив за ним, заметил небольшой насест в ветвях.

Основной лагерь был больше и шумнее. Ржали лошади, сновали туда-сюда люди. Народу было много, тысячи полторы человек. Шла серьезная стройка, работали несколько бригад. Одни копали большие ямы, метров двадцать на шесть. Другие отесывали бревна, укрепляя стены, пол. Землянки строились под деревьями, так, чтобы не нарушить корневую систему.

— Тут у нас уже шесть землянок сделано, — рассказывал бородатый Наум, — есть землянка для командного состава, есть штаб, нам сейчас туда.

Штабная землянка была меньше, чем те, что строили, всего квадратов двадцать площадью. Крыша в три наката, сверху дерн. Мы спустились вниз, и оказались в неожиданно светлом помещении, хотя окон вот так, навскидку, не видно. Свет лился откуда-то сверху, сквозь незаметные отверстия. В центре стоял стол, на нем расстелена карта, над картой склонился Никифор Коляда и рядом с ним еще четверо партизанских командиров.

— … хотя сдали Харьков, — докладывал один из командующих, — но немцев не пропустили к Ростову. Основной удар пришелся на Калинин и Ржев. Немцы пытаются активизироваться под Москвой. Но как сообщили из штаба армии, пока неизвестно, будет это направлением главного удара. Или же это отвлекающий маневр, чтобы продолжить давление на южном фланге советско-германского фронта.

— Тут уполномоченный был из Центрального штаба партизанского движения. Орал здесь, в землянке. Обвинял в паникерстве и неверии в мощь Советской Армии, — Коляда невесело усмехнулся, запустил руку в бороду. — Как он был партийным начальником в Смоленске, так он им и остался. Никак не поймет, что война — это не партийное собрание. Ну да ладно, что я думаю: вряд ли немцы всеми силами ударят на юге, надо готовиться — основной удар будет здесь. Тех, кто не успел выехать в Торопец, собирайте сюда. Всех. Стариков, женщин, детей. Сейчас будут в Германию гнать всех, рабы сволочам нужны. А у нас всяко безопаснее будет.

Он обернулся, увидел нас и сделал пару шагов навстречу.

— О, я ж говорил, что еще встретимся, — он сжал мою ладонь, здороваясь. — Вот уж не думал, что тебя сюда петь отправят.

— Вообще-то, Никифор Захарович, нас в Слободу петь откомандировали, так сказать, в освобожденные районы. Но в пути встретили детский отряд. Матрена Вольская вела. Автобус с детьми сразу уехал, потом дождались машины с блокпоста. И последних вот недавно отправили, — доложил ему.