Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 25

— О, я, я! — немец радостно ощерился. — Вам есть гросс капут!

Максим Гансович задал еще вопрос. Пленный рассмеялся и, нагло посмотрев на нас, потом перевел взгляд на детей за нашими спинами и начал с каким-то извращенным смаком говорить. Речь была похожа на гавканье, с прихохатыванием, причмокиванием, глаза сально блестели. В какой-то момент он облизнул губы.

Хазе слушал, лицо его белело, становясь похожим на гипсовую маску.

— Хальт ди клаппе бастард, — произнес Хазе.

Но фашист расхохотался.

— Кюс майнен арш! — выкрикнул он сквозь смех и замер, на полуслове захлебнувшись кровью. Какой-то миг смотрел на нас, глаза затянуло пеленой и он рухнул. За спиной кто-то из детей испуганно вскрикнул, кто-то заплакал.

Я не понял сначала, кто выстрелил, и только когда второй — предатель — заорал:

— Не стреляйте, в меня не стреляйте! Я все скажу, все скажу! — и рухнул на колени перед Хазе.

Я перевел взгляд на его руки — старик сжимал парабеллум побелевшими пальцами.

— Ну ты что творишь? Нам сведения нужны, — воскликнул бородатый партизан.

— Батя с нас голову снимет, — вздохнул второй, в фуфайке.

— Это не человек, это хуже зверя, — ответил ему Хазе. — В команде «Дирлевангер» собраны такие подонки, каких свет не видывал. Начинали они как браконьеры. В лесу как дома. Передайте это вашему командиру. А детей надо срочно уводить, — он повернулся ко мне. — Времени у нас немного.

— А с этим что делать? — парень пнул снабженца-перебежчика носком сапога.

— А что с предателями делают? — ответил ему и попросил:

— Только не на глазах у детей, им этого хватило, — и я кивнул на труп немца.

Выстрел услышали минут через пять после того, как партизаны скрылись за деревьями. С ними ушли ребята постарше, человек двадцать. Совсем мальчишки, по четырнадцать-пятнадцать лет.

Лагерь свернули быстро и дальше шли уже не скрываясь, по лежневке. Впереди Екатерина Громова, замыкали мы с Хазе. Старик никак не мог успокоиться после разговора с фашистом.

— Максим Гансович, что он вам на самом деле сказал? — тихо спросил его.

— Язык не буду марать, повторяя его слова, — ответил старик. — Впервые мне стыдно, что я одного рода с этим зверьем.

И надолго замолчал.

Шум моторов услышали издалека. Никогда еще не радовался так сильно грузовикам. Наш автобус возглавлял колонну из пяти полуторок.

— За детьми выслали из Торопца транспорт, — быстро сказал Михалыч. — Зинаида с Вовой в порядке. Ваши инструменты тоже.

— Какие инструменты? Давай быстро грузиться, — я подталкивал детей к дверям.

— Я на блок-посте всех выгрузил, оттуда заберут. Сам скорее за вами, — говорил Михалыч, подсаживая тех, кто поменьше в подошедшие машины.

— Быстрее! — крикнул я водителям. — Быстрее с посадкой и гоните что есть мочи. Фашисты по пятам идут!

Грузились торопливо, автобус стал похож на бочку с селедкой, последние уже буквально втискивались. Двери Михалыч не закрыл, на подножке висели еще три парня. Он первым тронулся с места.

В полуторках дело обстояло не лучше, но погрузились все. Мы влезли в кузов последними, и я уже хотел хлопнуть по кабине, чтобы машина трогалась, как раздался крик:

— Щенок! Где мой щенок!

Собачонка ковыляла к машине, припадая на переднюю лапу. Анфиска зарыдала. Хазе спрыгнул прежде, чем я успел среагировать. Подхватил щенка, подбежал к к кузову и поднял его вверх. Детские ручонки подхватили скулящего щенка.

Я спрыгнул на лежневку, подбежал к кабине и постучал по ней.

— Жми! — крикнул водителю.

Выстрела не услышал из-за шума мотора. Оглянулся — Хазе лежал на спине, остановившийся взгляд уперся в небо. Гоша-хороший кружил над ним и кричал:

— Ахтунг! Панцер!

Второй выстрел прозвучал почти рядом. Попугай захлебнулся криком и яркой тряпочкой упал на грудь своему хозяину.

Я подбежал к Хазе, приложил пальцы к шее. Старик был мертв.

В зарослях справа от меня громко захохотали, послышалась немецкая речь. Пуля свистнула рядом, обожгло плечо. Я метнулся с лежневки, скатился в ёлки с противоположной стороны дороги. Дал короткую очередь из шмайссера.

Звук моторов удалялся…

«Господи, пусть дети доедут до наших», — подумал я. Взгляд то и дело возвращался к ярким перьям попугая. Сволочи! Вот просто выстрелить в безобидную птицу, это кем надо быть? Хотя… что им птица?..

По рукаву потекла кровь, я провел ладонью другой руки — царапина. Зацепило вскользь.

Я перекатился на бок, осторожно выглянул. Еловые иголки хлестнули по лицу. Метрах в тридцати, у самой обочины, темнела фигура. Фашист стоял вполоборота, вскинув карабин, и всматривался в ельник. Второй, судя по шороху, заходил правее.

— Ну, давай, давай, — прошептал я. — Еще ближе…

Он сделал пару шагов в мою сторону, повернулся. Я поймал его на мушку, чуть ниже каски и плавно потянул спусковой крючок. Короткая очередь — в три патрона…

Немецдернулся, выронил карабин. Согнувшись, упал, каска стукнула о край лежневки. Второй сразу ответил — пуля срезала ветки над моей головой. Я вжался в землю, перекатился влево. Попал ногой в яму, вода попала в сапог.

Сменил позицию. Снова дал очередь.

— Не трать патроны, — услышал совсем рядом. — Сейчас наши подойдут.

Ко мне подполз бородатый партизан, один из те троих, что выходили к нашей стоянке с пленными.

— Прикрой, — попросил его и метнулся на лежневку.

Стрельба возобновилась, но я не думал. Я подхватил Хазе, дотащил его до края дороги. Гоша-хороший трепыхнулся.

Живой?

Нет. Показалось.

Все заняло, наверное, секунды, но для меня время будто замедлилось.

Вот пули взбивают сор под ногами…

Длинная очередь из-за спины…

Молодой парень, тоже один из тех троих, подхватывает тело Хазе, помогает стащить с лежневки…

Я не даю попугаю упасть, ловлю его яркую тушку у самой земли…

Снова ёлки…

Крепкий, забористый мат бородатого…

Еще очередь…

И крики с той стороны дороги:

— Партизанэн! Сдавайс!

Стрельба прекратилась.

— Уходим, — сказал бородатый.

— Похоронить надо, — я смотрел на тело Хазе.

— Ничем ты ему не поможешь, — произнес третий партизан.

Он провел рукой по лицу старого немца, закрывая покойнику глаза.

Молодой дернул меня за рукав:

— Давай за нами, — и быстро скрылся в ельнике.

Я бросил последний взгляд на соратника, тайком перекрестился. Партизан в фуфайке все же заметил и хмыкнул:

— Крестись не крестись, а прав, — заметил он, увлекая меня за собой. — Под огнем атеистов нет. А этих долго выслеживали, — говорил но, ныряя под ветви, — сейчас наши подойдут, жарко будет. А нам надо последних ребятишек вывести.

— Разве не всех забрали? — спросил, догнав его метров через десять.

— Там еще с трех деревень беженцы. Старики, женщины с детьми. Да и у нас всех, кто зеленый, в тыл решили отправить. Батя сказал, учиться им надо, а не воевать.

— И правильно, — заметил бородатый, — после войны кто будет страну поднимать?

Он шел первым, почти не глядя под ноги.

— В лесу нет дорог, — сказал он, будто прочел мои мысли. — В лесу только направление, а его надо просто уловить.

Позади во всю шел бой. Стрельба, взрыв…

— Наши подошли, — воскликнул парень.

— Сейчас к лежневке и на ту сторону, — скомандовал бородатый.

Когда мы подошли к месту боя, все уже было кончено. Двое немцев лежали у самой гати — тот, которого я пристрелил, и его напарник. Чуть дальше, в лесу еще пятнадцать человек. Трупы изрешечены осколками. Наших было немного, всего четверо.

— Не стали церемониться, забросали гранатами, — сказал широкоплечий, высокий партизан в летном шлеме.

Он обернулся и я, увидев его лицо, выдохнул:

— Ашот⁈

— Откуда меня знаешь? — и строго посмотрел на меня из-под кустистых бровей.

— Мама твоя фотографию показывала, — ответил ему, — она на неё каждый день смотрит и плачет.