Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 22

Настройшик взмахнул рукой раз, другой, шлепнул себя по щеке и возмутился:

— Это не лес, это таки просто какой-то питомник для кровососов! Имею сказать, что я на переливаниекрови от себя в пользу насекомых не имел глупости согласиться. Ай! — и он снова шлепнул себя по щеке.

Комаров действительно много, они тонко зудели вокруг, заставляя нас то и дело махать руками.

— Ёся, что возмущаешься? Болота вокруг, — Михалыч встал, прошел в автобус и вернулся с небольшим мешочком, чем-то туго набитым.

Он развязал тесемки, сыпнул немного в костер и над поляной сразу поплыл горький полынный аромат. Шофер отсыпал немного на ладонь, передал мешочек Иосифу Самуиловичу, проинструктировав:

— Натрись, одежду тоже присыпь. Лучшее средство от комаров. Лучше только кошачья мята, — он растер траву меж ладоней, протер руками лицо, провел по рукавам гимнастерки. — Я, как узнал, что в родные места поедем, приготовил. Знал, что нас ожидает.

Ужинали молча, Вова, поев, громко зевнул. Его комары, кажется, совсем не доставали.

— Таки имею заметить, что нашего мальчика даже такой злыдень, как комар, не обижает, — дядя Ёся забрал у Вовы пустую посуду.

— У него температура немного ниже нормы, — ответил я дяде Ёсе. — Мне врач в больнице сказал. А комар — он на тепло летит. Вот вы, дядь Ёсь, потеете, к вам ударный отряд комаров и летит.

Но полынь помогла, дальше сидели уже спокойно. Обратил внимание на Зинаиду Ованесовну. Певица сидела у костра и просто светилась. Она то и дело поглядывала на ёлки, будто ждала, что вот, сейчас, из-за них выйдет её Ашотик.

— Скоро, уже скоро я увижу своего сына, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Таки кто бы сомневался, Зиночка! — воскликнул дядя Ёся.

Я лежал у костерка, облокотившись на локоть и следил за языками пламени. Вот уж действительно, на огонь можно смотреть бесконечно! Не заметил, как начал напевать:

— За фабричной заставой, где закаты в дыму, жил парнишка кудрявый, лет семнадцать ему. О весенних рассветах тот парнишка мечтал, мало видел он света, добрых слов не слыхал…

Разговоры у костра смолкли, дядя Ёся подсел поближе, Михалыч перестал ворчать, слушал, покачиваясь в такт мелодии.

— Рядом с девушкой верной был он тих и несмел, Ей любви своей первой объяснить не умел. И она не успела даже сова сказать, за рабочее дело он ушел воевать.

Пел и вспоминал фильм, в котором впервые прозвучала эта песня — «Они были первыми». Вообще фильмы моего детства и юности были такими, что после просмотра хотелось быть похожими на героев, встать с ними в один ряд и, подхватив знамя идти воевать — за рабочее дело, за Светскую власть…

— Но порубанный саблей, он на землю упал, кровь отдал ей до капли, на прощанье сказал: «Умираю, но скоро наше солнце взойдет…» шел парнишке в ту пору восемнадцатый год…

Зинаида Ованесовна всхлипнула, прошептав: «Бедный мальчик»…

— За фабричной заставой, где закаты в дыму, жил парнишка кудрявый, лет семнадцать ему. Парню очень хотелось счастье здесь увидать. За рабочее дело он ушел воевать.

Песня закончилась и я подкинул ветку в костер. Она затрещала, языки огня моментально слизнули сухую хвою.

— Ой-вэй. Коля, откуда в твоей голове, чтобы ей никогда не болеть, берутся эти песни⁈ — воскликнул Иосиф Самуилович. — Я не успеваю за тобой их записывать!

— Да… — произнес Михалыч, — раньше за Советскую власть воевали, а сейчас воюют за то, чтобы получить место в этой самой власти.

— Это вы о чем? — я сорвал травинку, сунул её в рот, прикусив зубами. — Или о ком?

— О Вите Абакумове, — скривился Михалыч. — Мужики говорят, что он хитрый, но не умный. Он тактику хорошо выстраивает. Так занимался бы своим делом, так нет — лезет в интриги… — он помолчал, бросил в костер несколько еловых веток и продолжил:

— Нас же из-за него сюда отправили. Начал бдительность проявлять.

— Бдительность — наше оружие, как говорится, — заметил я, усмехаясь.

— Вот-вот, он и бдит, — Михалыч усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Мне водитель товарища Сталина рассказал… Сам-то он хороший человек, крепкий. Обычно слова из него не вытащишь, а тут сам подошел. Рассказал, что Иосиф Виссарионович похвалил нашу агитбригаду и тебя, Коля, отдельно отметил. Сказал, что ты талант, и такие таланты в землю не закапывают. Но похвалил он тебя при всем честном народе, и Абакумов при этом присутствовал. Так понимаю, «закопать в землю» он решил самым натуральным образом. Собственно, поэтому и интересоваться тобой стал. Корзунов нас от греха подальше и отправил, как говорится, с глаз долой — из сердца вон.

— Ой, я таки не понимаю, где тот Абакумов и где наша агитбригада? — возмутился Иосиф Самуилович.

— Вот и я о том, люди подвиги совершают, а там, в высших кругах, используют эти подвиги для того, чтобы обделывать свои делишки, — согласился с ним Михалыч.

— Но не все же такие, — возразил я.

— Не все… — согласился он и попросил:

— Коля, спой что-нибудь еще? Что-нибудь настоящее, правильное.

Слова шофера о подвигах напомнили о еще одной песни. Я подумал, что зря не взял гитару из автобуса, но вставать не хотелось, запел так, без сопровождения музыки:

— Вслепую шашка лупит, наотмашь шашка рубит, и ворон большекрылый над битвою кружит, а пуля знает точно, кого она не любит, кого она не любит — в земле сырой лежит…

Кортик — один из моих любимых фильмов. Помню, больше всего сочувствовал беспризорнику Коровину — высокому, нескладному парню, длинные руки которого торчали из рукавов маленького, замызганного пальто. Когда он украл кусок хлеба, было почти физически больно. Помню, тогда думал: «Как хорошо, что мы живем при Советской власти»…

— Клинок ты мой холодный, кнек ты мой голодный, не плачь моя мамаша, что писем нет давно. Не будет он напрасным, наш подвиг благородный, и время золотое наступит все равно…

Советские фильмы, как говорили «застойного периода», отличались тем, что во время просмотра равнодушным не оставался никто. Героям сопереживали, вместе с ними любили и ненавидели, вместе с ними зритель шел на подвиги и отдавал свою жизнь за «правое дело». И ведь в том, что наше дело правое, не сомневался никто. Мы на этих фильмах и песнях выросли — такими, какие мы есть.

— Не надо мне пощады, не надо мне награды, а дайте мне винтовку и дайте мне коня. А если я погибну, пусть красные отряды, пусть красные отряды отплатят за меня.

Михалыч вздохнул, Иосиф Самуилович захлопал в ладоши, Зинаида снова промокнула глаза платочком. Вова спал прямо на земле, подложив руку под голову. Он похрапывал, иногда храп прекращался и на его лице появлялась счастливая улыбка.

— Что-то хорошее снится нашему мальчику, — дядя Ёся тоже улыбнулся. — Счастливый человек имеет возможность спать где придется и при этом, имею заметить, его счастье никуда не пропадает, — он подошел к Вове, накинул на него бушлат — тот самый, что подарили нам моряки в Тамани.

— Я тоже спать, — сообщила Зинаида Ованесовна. — Пойду в автобус, прилягу. Что-то разволновалась перед встречей с сыном, сердце колотится.

Она ушла с поляны. Иосиф Самуилович проводил её до автобуса, вернулся с гитарой и, в ответ на мой вопросительный взгляд, сказал:

— А я вот теперь долго не усну. Разбередил ты, Коля, своими песнями всю мою душу. Надо что-то веселое спеть, чтобы таки равновесие получилось. А то все про смерть и про смерть, а вокруг столько этой смерти, что и говорить о ней можно бесконечно, и петь.

Он тронул струны и запел:

— Он капитан и родина его — Марсель. Он обожает споры, шумы, драки, он курит трубку, пьет крепчайший эль и любит девушку из Нагасаки…

— Ты эту песню не вздумай еще где-нибудь спеть, сразу японским шпионом объявят, — хохотнул Михалыч.

— Не мешай, песня хорошая, — одернул его Хазе, впервые за весь вечер подав голос.

Иосиф Самуилович, не прерывая песни, благодарно кивнул ему.

— У ней следы проказы на руках, у ней татуированные знаки, и вечерами джигу в кабаках танцует девушка из Нагасаки. У ней такая маленькая грудь, и губы, губы алые, как маки. Уходит капитан в далекий путь, и любит девушку из Нагасаки…