Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 21

— Из далекой поездки с Алтая Коля ехал однажды домой. Быстрый «Форд» и веселая Рая мимо «Амо» промчались стрелой. Тут и ёкнуло Колькино сердце, вспомнил с Раечкой он уговор, и сейчас же рванулась машина, и запел свою песню мотор.

Песня длинная, пел я её долго. Кто-то из бойцов уснул, кто-то слушал, растянувшись тут же, на траве. Когда закончил, ко мне подсел Михалыч.

— Завтра срежем дорогу? — предложил он.

— Знаешь, как? — уточнил я.

— Знаю. Через пару километров от поста будет свороток на лесную доргу, дальше просека, а потом по лежневке. Пру суток пути точно сократим. Здесь по дороге будем ползти неделю, мины высматривать. А там места свои, родные, — говорил он убедительно, но я все-таки сомневался:

— А болота? На автобусе по гати ехать — сумасшедшим надо быть.

— Тю-ууу! — присвистнул Михалыч. — Сынок, ты гать-то от лежневки отличай! Ты хоть раз гать своими глазами видел?

Я отрицательно мотнул головой.

— Это одно и то же. Дорога на болотистой почве, — произнес вместо Михалыча Хазе. — Мы на Соловках гать ложили. Там болот много, хоть и остров, вроде бы, небольшой. Там гати — или лежневки, как здесь говорят, прокладывали еще монахи. А мы лес валили и фактически чинили их: расширяли, усиливали, делали новые накаты по старым. По девять-десять слоев бревен выходила иная гать.

— Вот и я говорю, автобус проедет, а уж пешком вообще как по бульвару можно гулять. И немцев там точно нет!

— Не сглазь, — попросил Михалыча. — Все, я спать.

Вернулся в автобус, улегся на Вовину верхнюю лежанку и уснул.

Утром подскочил, забыв где я, больно ударился головой о потолок автобуса. «Интересно, если Вова так вскочит, проломит крышу или нет?», — подумал я и едва не рассмеялся — лезут же глупости в голову.

Простились с бойцами блок-поста и Михалыч, проехав пару километров, свернул в мрачный, темный еловый лес.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал ему, снова вспомнив парнишку-партизана. Светлая тебе память, Иван Суховерхов…

Слобода — партизанская столица Северо-Запада Смоленской области и немцы не смогли удержать этот район из-за непроходимых лесов и болот. В сорок первом году фашисты ненадолго заняли Слободу, но были выбиты оттуда триста тридцать второй стрелковой дивизией четвертой ударной армии. Без проводников немецкие части, отступая, тонули в болотах, теряя личный состав и технику. Подвергались непрерывным атакам партизан, которых возглавил легендарный Батя — Никифор Коляда. Партизаны в основном местные жители, и болота они знали как свои пять пальцев. Подойти не то, что к районному центру, а даже к самым крайним деревушкам незамеченным было невозможно, в хитрую систему ловушек, устроенную партизанами, то и дело попадали немецкие разведчики и диверсанты. Фашистам пришлось переключиться на воздушную разведку, которая плохо помогала в лесной местности.

Сейчас, летом сорок второго, в Слободе сохранялась Советская власть. Действовали райкомы, работали сельсоветы, школьники ходили в школы — вполне себе мирная жизнь. Партизаны полностью контролировали район, их вылазки не давали фашистам расслабиться. Они взрывали железные дороги, по которым шло подкрепление и боеприпасы, обрушивали мосты через реки. Немецкие продуктовые обозы выслеживали особенно тщательно, оставляя врагов без еды. И, что самое важное, партизаны создали свою прочную продовольственную базу — не только для жителей района, но и для своих отрядов. Я читал, что партизанское объединение Коляды даже помогало соседствующим частям Калининского фронта провиантом.

Добраться до Слободы можно было по нескольким дорогам разной степени проходимости, и сейчас мы ехали по одной из них.

Еловый лес мрачной стеной стоял вдоль дороги, хотя дорогой назвать лесную гать сложно. Несколько слоев бревен давно уже стали ровным полотном: грязь, мох, сор и кое-где кусты и молодые ёлочки.

— Давно тут не ездили, — заметил Михалыч. — Вон, на телеге кто-то перед нами ехал, дня за три, наверное. Будем по его следу двигаться. Надо же, лошадей сохранили, — он нахмурился, — их сначала немцы забрали, потом партизаны тех, что остались, забрали.

Я не отходил от кабины, пристально вглядываясь в дорогу.

— Ты не стой, помочь все равно не сможешь, — водитель не сводил глаз с дороги, — отдохни пока.

— Какой отдохни, — я отмахнулся от его предложения. — Где-то рама жужжит, не над нами, далековато, в стороне. Но все равно, может в любой момент к нам нагрянуть.

— Что-то наших ястребков не видно, — Михалыч смотрел веред и вверх, в небо.

— Вы на дорогу-то обращайте внимание, — напомнил я.

— Да не бойся, слежу я за дорогой, — он усмехнулся в усы. — Я эту дорогу знаешь, сколько раз пшком исходил? Каждое бревнышко тут знаю.

Он разговора отвлек Гоша-хороший. Он подлетел к футляру, в котором лежала скрипка Иосифа Самуиловича, уселся на него и долбанул клювом.

— Максим Гансович, следите за своим вредителем! — закричал дядя Ёся, прогоняя попугая. — Это не Страдивари, но все-таки очень дорогой инструмент!

— Стрррр-адиваррр-и! Бей Стрррр-адиваррр-и! Инстррр-ументом! — заорал попугай.

Он заметался под потолком автобуса, но через минуту спикировал на плечо хозяина, заворковав:

— Гоша хоррр-оший, Гоша хоррр-оший.

— Иногда мне кажется, что Гоша умнее нас с вами, — заметил Хазе, проигнорировав возмущенные вопли настройщика.

Следующие два часа ехали спокойно, молча, мрачный лес, полумрак, общая атмосфера не располагали к беседе. В какой-то момент над нами зажужжала «рама».

Я подошел к водителю.

— Михалыч, может, стоит переждать? — спросил его, показав рукой вверх.

— Немецкий воздушный разведчик, — сказал Михалыч, — но не переживай, он нас в этих ёлках не разглядит. И дорогу тоже сверху не видно. Она смотрится как часть леса.

— Ашотик мой где-то здесь, в этом лесу воюет, — тихо сказала Зинаида Ованесовна.

Она прильнула к окну, будто и вправду могла увидеть среди ёлок своего сына.

Уже вечерело, когда Михалыч свернул на небольшую полянку — метров восемь-десять площадью.

— Все, вырубаюсь, — сказал он, заглушив мотор. — Все-таки без смены плохо. Скорее бы Лева очухался.

— Лишь бы вообще очухался, — заметил я, забирая у дяди Ёси мешок с продуктами. — С сердцем не шутят, такое дело.

— Ну да, мотор должен работать как часы, — согласился со мной Михалыч. — Что у автобуса, что у человека.

— Таки да, — поддакнул Иосиф Самуилович

Всучив мне мешок, он тут же кинулся в конец автобуса и, нырнув в ларь под кроватью почти с головой, загремел посудой.

В небе было тихо, рама, полдороги урчавшая над нами в небе, теперь была неслышна.

Полянка была уютной: со всех сторон её обступали ели, а посредине оставался небольшой островок света. Трава была мягкой, невысокой, с редкими вкраплениями какой-то белой и желтой цветочной мелочи.

Михалыч выбравшись из автобуса, сделал несколько приседаний, наклонов, поворотов и бодро заметил:

— В здоровом теле — здоровый дух!

— Таки да, чтобы тебе всегда быть здоровеньким, — тут же «включился» дядя Ёся. — Особенно, в районе, стесняюсь сказать, геморроя. Работа таки сидячая.

— Вот умеешь ты, Ёся, опошлить любой порыв, — в ответ беззлобно хохотнул Михалыч.

Зинаида Ованесовна шлепнула себя по щеке. Шлепок получился звонким.

— Комары, съедят нас здесь за ночь, — пожаловалась она.

— Не успеют, — ответил Михалыч и распорядился:

— Вова, иди за хворостом.

— Стоп! — я тут же отменил распоряжение. — А кто потом за Вовой пойдет? Сам наберу.

Сухие еловые ветви — лучшее топливо, огонь заплясал на них весело, бодро, с треском.

Когда вернулся на поляну, обратил внимание, что рядом с Михалычем лежат пистолет-пулеметы. Посетовал, что сам не подумал — мало ли, кого занесет на огонек?

Скоро на полянке горел костерок, над ним булькала в котелке каша. Обычная, пшенная. Тушенку тоже открыли, ждала своего часа — её будем закидывать уже перед готовностью. Дядя Ёся опустошил банки, вывалив тушенку в кашу. Запах пошел такой, что я сглотнул слюну.