Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 20

— Мало ли, кто выскочит, — ответил он на мой вопросительный взгляд. — Да и вдвоем надежнее.

Дальше шли молча.

До блок-поста добрались без приключений, просто окрик:

— Стой, руки вверх!

Навстречу показался боец в застиранной гимнастерке и пилотке с красной звездой.

— Даже не дергайтесь, предъявите документы, — потребовал он, но глянул на автобус и тут же расслабился:

— А, так вы артисты? Нас предупредили, — он махнул рукой, чтобы следовали за ним и нырнул в заросли.

Автобус остановился рядом через пару минут, вышел Михалыч. Хазе вернулся в автобус, успокоить, как он выразился, «детей, женщин и попугая».

Блок-пост находился в землянке, замаскированной так, что можно по ней пройти и не заметить. Тут же огневая точка, устроенная так, чтобы просматривать всю дорогу. Под натянутой маскировочной сетью противотанковая пушка, рядом с десяток солдат и танк Т-34.

— Свои, — коротко произнес наш сопровождающий. — Артисты, из штаба предупреждали.

Автобус убрали с дороги, поставили рядом с танком. Тут же связист по телефону сообщил о смерти Ивана Сухорукова, попросил прислать похоронную бригаду, чтобы перезахоронили парня в Торопце.

Ужинали сегодня горячим, хотя у нас в автобусе была печурка, но Михалыч не разрешал топить её — итак жара. Ели молча, иногда кто-то просил передать кусок хлеба или чайник, пожалуй и все.

Сменился караул у дороги, к костерку подошли еще трое. Лейтенант кивнул им, а старшина протянул миски с кашей.

— Пока все спокойно, — сказал он, — недавно беженцы прошли. Люди из окрестных деревень ходят. Не верят, что надолго здесь останемся.

— Правильно не верят, — заметил кто-то из танкистов.

Четверо в танковых шлемах и черных комбинезонах сидели тут же, у костра.

— Ты мне прекрати пораженческие настроения, — прикрикнул на него лейтенант. — Ты прав, у нас тут затишье такое, как перед бурей. Велиж наши взять не смогли, подо Ржевом тоже топчемся, армия у нас вообще по дум направлениям наступает, а это ничем хорошим не закончится. Но дали нам команду стоять, значит, будем стоять. Сколько получится, столько и будем держаться.

— В Торопце танки разгрузили — целый состав. Мы перед танкистами выступали, — заметил я.

— И куда ты попрешь с этими танками, — хмыкнул один из бойцов. — Здесь болота вокруг.

— Так и немцы с танками не пройдут, — тут же парировал другой, постарше, с самокруткой в руках.

— Вам бы лучше назад вернуться, ситуация здесь непонятная, — лейтенант пересел, устроившись рядом со мной на охапке травы. — я и сопровждения вам не могу дать, и проводник ваш погиб.

— Я из этих мест, — тут же возразил ему Михалыч, — уж до Слободы дорогу-то найду. Да и не только до Слободы, еще пацаном тут все исходил, каждую тропку на болоте знаю. Не пропадем.

— Автобус придется оставить перед лежневкой, — сказал один из танкистов. — Там дальше только пешком.

— Слушайте, такой вечер хороший, теплый, тихий, — Зинаида Ованесовна посмотрела на небо, но вместо звезд её взгляд уперся в густую маскировочную сетку, натянутую сверху. — Вова вон спит, — она кивнула на нашего барабанщика, который уснул прямо возле костра, подоткнув под голову чью-то фуфайку.

— А правда, может споете что-нибудь? — вдруг предложил пожилой сержант. — А то парни может уже и не попадут никогда на концерт? Васька, тащи гитару!

Тут же послышался шорох справа и один их бойцов нырнул в темноту. Вернулся через пару минут, в руках инструмент. Я минут пять настраивал, подкручивал лады, пока звучание не стало более или менее правильным.

Петь не хотелось, смерть парнишки партизана никак не шла из головы. Но отказать в просьбе не мог, действительно, кто знает, сколько им осталось? В голове вертелись строчки: «Глупый мотылек догорал на свечке, жаркий уголек, дымные колечки. Звездочка упала в лужу у крыльца, отряд не заметил потери бойца»…

Встряхнулся, подумав, что им эта песня им сейчас точно не нужна/

— Я спою вам песню Гарибальдийских партизан. Она очень старая, её пели еще в девятнадцатом веке, но она вечная, — тихо сказал я и запел:

— Сегодня утром я вдруг проснулся… О, белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао! Сегодня утром я вдруг проснулся и увидал в стране врага! О партизаны, меня возьмите, навстречу смерти я пойду…

Есть песни, которые бьют сразу в эмоциональные центры, поднимают дух, побуждают кинуться в бой, пойти в атаку. «Белла, чао» — такая песня. Она поднимает дух, зовет на борьбу. Её можно петь на любом языке, эффект будет тем же.

— Коль суждено мне в бою погибнуть, о белла, чао, белла, чао, белла чао, чао, чао! Коль суждено мне в бою погибнуть, похороните вы меня. Похороните в горах высоко, о белла, чао, белла, чао, белла чао, чао, чао! Похороните в горах высоко в тени красивого цветка! Пройдет прохожий, цветок увидит, о белла, чао, белла чао, белла чао, чао, чао! Пройдет прохожий, цветок увидит, «Прекрасный, — скажет он, — цветок!»…

В ушах звучал голос Муслима Магомаева, самого известного исполнителя этой песни на русском языке. Советский певец пел её с такой силой, с таким жаром, что повторить ммне вряд ли получится. Сложно. Да невозможно вовсе! У Магомаева уникальный голос, таких на эстраде и раньше-то, при Союзе, не было, а уж чем дальше в будущее, тем хуже голоса, тем мельче характеры певцов. А для этой песни требовался именно характер.

Я пел песню яростно, с холодной злостью, и представлял могилу того партизана, не гарибальдийского — нашего. Могилу Вани Суховерхова…

— То будет память о партизане, о белла, чао, белла, чао, белла чао, чао, чао! То будет память о партизане что за свободу храбро пал…

На последнем куплете «о, белла, чао» подпевали все.

— Вот спасибо! — воскликнул один из бойцов. — Сейчас с гранатой и на танк! Да хоть грудью на амбразуру!

— Федька, драки завтра будут, а сейчас пользуйся тихой минуткой, — осадил молодого бойца старшина, но не строго, улыбаясь в усы. — Костер, чайник кипит, лето, теплынь — да отдохни чуток от амбразур и дзотов. Парниша, — обратился он ко мне, — а давай что-нибудь душевное, народное?

— Про любовь подойдет? — уточнил я.

— Подойдет. Не все же о смерти петь, — нахмурился он.

— Есть по Чуйскому тракту дорога, много ездит по ней шоферов, среди них был отчаянный шофер… — начал я и хлопнул по струнам. — Простите, тут тоже о смерти.

— Не-не, продолжай, — потребовал Михалыч. — Про шоферов песен по пальцам можно пересчитать — раз-два и обчелся.

Его поддержали.

— Есть по Чуйскому тракту дорога, много ездит по ней шоферов. Среди них был отчаянный шофер, звали Колька его Снегирев. Он машину трехтонную «АМО» как родную сестренку любил, Чуйский тракт до Монгольской границы он на «Аме» своей изучил, — я пел и думал, что еще одна вечная песня.

На бой вряд ли поднимет, но задуматься о жизни заставит всегда. А заодно и подумать о том, сколько стоит озорство, брошенное в запале обещание, и насмешка над чувствами.

— А на «Форде» работала Рая и частенько над Чуей-рекой «Форд» зеленый и Колькина «Амо» друг за другом гонялись стрелой. Полюбил Колька Раечку крепко, и в каких бы местах не бывал, на ухабах и пыльной дороге «Форд» зеленый глазами искал.

— А Чуйски тракт — это где? — шёпотом спросил молодой боец.

— Это Алтай. Горы, дорога над пропастью, а внизу река ленточкой, — ответил ему Иосиф Самуилович. — Я сам так не был, но говорят, ехать страшно.

— Вот как, а они гоняют на такой дороге, — удивленно прошептал он.

— И однажды ей Коля признался, но суровою Рая была. Посмотрела с усмешкой и только, и по «Форду» рукой провела. Слушай, Коля, скажу тебе вот что: ты наверное любишь меня? Когда «Амо» мой «Форд» перегонит, тогда Раечка будет твоя…

Эту песню мы тоже пели — вечером, таким же теплым, летним, псле баньки сидя у старого деревянного стола, сбитого тестем. Я давно не вспоминал о них, захваченный кровавым водоворотом войны. Попытался представить лицо своей Валентины и ужаснулся — не получилось.