Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 19

Генерал подождал, пока парень подойдет и, похлопав его по плечу, представил:

— Иван Суховерхов, связной от Бати… Никифора Коляды.

Я пожал парню руку. На вид он был даже младше меня, хорошо. Если шестнадцать исполнилось. Длинный, нескладный, как все подростки.

— По темноте выдвигаться будем, — сообщил парень, провожая взглядом генерала и его адъютантов. — Там в нескольких местах по лежневкам придется идти, ваш автобус не проедет. Вы груза много с собой не берите, не унесете.

Утром едва уговорили Вову оставить тамтамы в Торопце, в политотделе, там же осталась гитара, чемодан с концертными нарядами Зинаиды Ованесовны, гитара и скрипка. Я взял только аккордеон, и Иосиф Самуилович наотрез отказался расстаться со своей скрипкой. Вова все-таки протащил в автобус самый маленький барабан и сидел, обняв его двумя руками. На нас глядел исподлобья.

— Таки отобрать у ребенка игрушку рука не поднимется, — вздохнул дядя Ёся.

— Не отбирай, — пожал плечами Хазе.

— Максим Гансович, вы всегда будто под каким-то гнетом, — сказал я, запоздало подумав, что замечание нетактичное.

— Есть такое, — ответил Хазе, хотя я ответа-то и не ждал. — Я немец, и не скрываю этого. От родителей и от своего рода не отказываются. Я везде побывал, сначала у приемных родителей, потом по приютам. Дальше воровать начал, и потом уже прибился к цирку. Хорошо помню немецкие погромы в четырнадцатом году, чудом жив остался. Я прожил долго, разное было, но не видел ничего ужаснее, чем озверевшая толпа, люди, которые еще вчера были твоими соседями, и ты с ними раскланивался, идут с топорами убивать тебя. Хозяин нашего цирка — Корелли… Фамилия итальянская, но сам он вполне себе русский, на самом деле его звали Пешковым Александром Васильевичем. В цирке же на национальность не смотрят. Кого у нас там только не было: немцы, французы, евреи, греки… Даже пара китайцев работала, иллюзионисты. Я у них-то и учился. Так вот, когда погромщики двинулись к нашему шатру с криками: «Бей немчуру» и с пением… Пели «Боже, царя храни»… Корелли взял в одну руку икону, а в другую факел и вышел к толпе. Люди его знали, остановились. «Вот, — говорит, — икона и все люди у меня православные. Даже китайцы. А если вы ворветесь против иконы и против православной веры пойдете, то я, Господь свидетель, подожгу тут все — с вами вместе».

— И что? — дядя Ёся ловил каждое его слово.

— А что… не пошли. Он так убедительно сказал, что развернулись и от шатра. Один вроде бросился с топором к Корелли, но его тут же свои скрутили, — ответил Хазе.

— Да, погром — дело кровавое, — Иосиф Самуилович нахмурился, я думал, сейчас расскажет про еврейские погромы, но он только заметил:

— Пока люди в раж не вошли, остановить еще можно. А как кровь понюхают, так все — пиши пропало.

Зинаида Ованесовна вдруг невпопад сказала:

— Ашотика увижу…

— Таки да, он же у Коляды? — уточнил дядя Ёся. — Иван, ты Ашота Казаряна встречал?

Юный партизан стоял рядом с нами, держась за поручень.

— Да, встречал, приходилось, — по-взрослому сдержанно ответил парнишка. — Вместе работать не пришлось, он — подрывник, у него работа особая. А я связной и разведчик. У нас, партизан, каждый свое дело делает.

— Ваня, ты совсем мальчик, — в голосе Зинаиды Ованесовны материнская забота, — не тяжело тебе?

— На войне паспорт не спрашивают, — ответил парнишка. — Я не мальчик, я уже трех фашистов убил.

Хазе, в ответ на Вовину просьбу, провел рукой возле его уха и на ладоне фокусника появилась конфета.

— А можно мне тоже? — совсем по-детски, стесняясь, попросил ваня Суховерхов.

Хазе улыбнулся и повторил фокус.

— Во! У тебя тоже в ушах конфеты есть! — восхитился Вова. — А больше ни у кого нет! Мы с тобой такие одни — особенные!

— А можно мне попугая погладить? — несмело попросил Иван. — я вот сколько живу, ни разу попугаев не видел, только в фильме «остров сокровищ» и на картинках.

Хазе протянул вперед руку, на которой сидел Гоша-хороший. Он сегодня был на удивление послушен, даже не клюнул мальчишескую ладонь, даже позволил незнакомому человеку себя погладить. Я уже думал, что все обойдется спокойно, но попугай вдруг заорал:

— Ахтунг! Фер-рррботан!

Глаза подростка полыхнули ненавистью, а пальцы сжались в кулак. Он замахнулся, но я перехватил его руку.

— Ваня, это просто птица. Мозгов у неё мало, и она умеет только повторять. А так-то Гоша у нас хороший. Только матерится иногда.

— Гоша хоррр-оший, Гоша хоррр-оший… — замурлыкал попугай.

— Пусть лучше матерится, а то если будет по-немецки в Слободе орать, его точно пристрелят, — предупредил парнишка, потеряв к птице интерес.

До Слободы добираться дня три, и на колесах предстояло ехать примерно треть пути. Грунтовка, относительно неплохая, кончилась. Михалыч сбавил скорость и вел автобус с предельной осторожностью.

— Тут мины могут быть, — Иван Суховерхов подошел к Михалычу. — Недавно на этом участке обнаружили диверсионную группу. Так-то ликвидировали, но мин они успели понаставить. Причем очень хитро, по-подлому понаставили. Вроде наши подчистили дорогу, но я бы не рисковал — вдруг пропустили? Остановите, я впереди пойду. Так вернее будет.

Михалыч не стал спорить, остановил автобус, открыл двери.

— Ваня, я с тобой. — сказал ему и встал, направляясь к выходу.

— Да зачем? — отмахнулся партизанский связной. — Тут дел-то — взрыватель вывернуть, и ребенок справится.

И спрыгнул со ступеньки.

Первые полчаса все было нормально. Иван шел впереди, не быстро, но и не сильно медлил. Шаг его был размеренным, спокойным. Михалыч держал дистанцию метров в пятьдесят. Вдруг Суховерхов замер, поднял руку. Шофер резко затормозил, нас качнуло вперед. Зинаида Ованесовна проснулась, села на кровати.

— Что случилось? — сонно спросила она.

— Все в порядке, Зиночка, — дядя Ёся направился к ней.

Мы с Хазе подошли к кабине.

— Помощь нужна? — крикнул я, спрыгивая со ступеньки на дорогу.

— Стойте там, я сам справлюсь, — крикнул Иван.

Он нагнулся, с минуту повозился у мины, и выпрямился. Поднял руку, показал нам взрыватель, повернулся и сделал пару шагов дальше по дороге, но будто запнулся — и взрыв…

Когда мы подбежали, он был еще жив.

— Растяжка… рядом была… не заметил… — прохрипел мальчишка, пытаясь зажать разорванную брюшину.

— Хазе, тащи аптечку! — заорал я.

— Поздно, — Хазе стащил с головы летнюю шляпу. — Михалыч, тащи лопату, хоронить будем.

Могилу сделали тут же, у обочины дороги. Я написал на куске фанеры, который нашелся у Михалыча: «Иван Суховерхов. Разведчик. Партизан» — прибил к палке и воткнул в свежий могильный холмик.

— Вот так, парень, отвоевался, — тихо сказал Михалыч.

— Парень спас нам жизнь, за это мы перед ним в долгу, — я посмотрел на друзей.

Зинаида Ованесовна плакала, Вова тоже. Иосиф Самуилович будто почернел лицом, смотрел на могилу, потом на небольшую воронку, оставшуюся от взрыва мины-ловушки.

— Давайте в автобус, — скомандовал жестче, чем хотел. — Я пойду впереди.

— Дурью не майся, — возразил Хазе. — Ты молодой, а мне все равно помирать скоро. Я пойду.

— Не зови смерть раньше времени, — оборвал его Михалыч. — Идти мне надо, я по крайней мере могу разобраться с миной. Эх, жаль Зайцева с нами нет, повел бы автобус.

— Вот что, давайте так: я пойду впереди, если что-то замечу, махну рукой. Там подойдете, вместе разберемся, — и я осторожно пошел вперед.

— Николай, — окликнул меня Михалыч, — тут через пару километров блок-пост должен быть. И — будь осторожен.

Я не обернулся, только махнул рукой в ответ.

Когда отошел метров на пятьдесят, позади заурчал мотор.

Шел медленно, не сводил взгляда с дороги. Вначале часто останавливался, все казалось подозрительным: бугорок земли, брошенная техника на обочине, остатки сгоревшей избы.

Через полчаса ко мне присоединился Хазе. Немец протянул мне автомат, второй висел у него на груди.