Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 18

Потом пели и «Надежду», и «Белорусский вокзал», и еще несколько песен из нашего репертуара. «Синий платочек» и «Вьется в тесной землянке огонь», как всегда, вызвали бурные аплодисменты.

Фокусы Хазе тоже пришлись по вкусу.

— А патроны вы так же из шляпы можете доставать? — крикнул один из танкистов веселым голосом.

В ответ раздался многоголосый смех и кто-то тоже крикнул:

— Да что патроны, уж сразу снаряды!

Но «звездой» сегодняшнего концерта стал Вова, отстучавший чечетку прямо на танке.

По сложившейся традиции, концерт заканчивал я. Пел тоже на башне танка. Когда заиграл, смех смолк.

— На поле танки грохотали, бойцы пошли в последний бой. А молодого командира несли с пробитой головой, — я пел в абсолютно тишине.

Слушателей много, лиц бойцов, сидящих прямо на земле в задних рядах с моего места не разглядеть. Эта песня прозвучала в фильме «На войне как на войне», и сразу стала любимой и популярной в Советском Союзе в шестидесятые годы.

— По танку вдарила болванка, прощай любимый экипаж. Четыре трупа возле танка дополнят утренний пейзаж. Машина пламенем объята, вот-вот рванет боекомплект, а жить так хочется, ребята, и вылезать уж мочи нет, — когда я повторял две последние строчки куплета, мне подпевали танкисты:

— А жить так хочется, ребята, и вылезать уж мочи нет…

— Нас извлекут из-под обломков, поднимут на руки каркас, и залпы башенных орудий в последний путь проводят нас. И полетят в путь похоронки, родных и близких известить, что сын ваш больше не вернется, и не приедет погостить…

Последние куплеты снова подхватили танкисты. Когда-то, в девятнадцатом веке, эта шахтерская песня называлась «Коногон», но всенародной она стала после фильма «Большая жизнь», вышедшего в конце тридцатых годов.

— В углу заплачет мать-старушка, смахнет слезу старик отец, и молодая не узнает, какой у парня был конец. И будет карточка пылиться на полке пожелтевших книг в военной форме, с портупеей, и ей он больше не жених…

Я еще не перестал играть, когда рядом со мной появился Вова со своими тамтамами. Он начал стучать монотонно, четко, без сложных переходов. Пока слушатели еще переживали предыдущую песню, начал читать стихотворение Симонова.

Когда выступаешь перед слушателями, себя не слышишь, и четко выговаривая слова, мне казалось, что говорю спокойно, с обычной громкостью.

— Если дорог тебе твой дом, где ты русским выкормлен был, под бревенчатым потолком, где ты в люльке качаясь, плыл. Если дороги в доме том тебе стены, печь и углы, дедом. Прадедом и отцом в нем исхоженные полы…

Рядом со мной Иосиф Самуилович играл на скрипке. Сначала спокойно, мелодия ностальгическая, что-то родное слышалось в ней.

— Если мил тебе бедный сад, с майским цветом, с жужжаньем пчел, и под липой сто лет назад в землю вкопанный дедом стол… — я сделал паузу, скрипка запела резче, стук барабанов усилился. — Если ты не хочешь, чтоб пол в твоем доме немец топтал, чтоб он сел за дедовский стол и деревья в саду сломал…

Я читал стихи Симонова, а перед глазами мелькали кадры из документальных фильмов о войне, которые я смотрел когда-то, через много лет после окончания Великой Отечественной…

— Если мать тебе дорога — тебя выкормившая грудь, где давно уже нет молока, только можно щекой прильнуть; если вынести нету сил, чтоб немец. К ней постоем став, по щекам морщинистым бил, косы на руку намотав…

Перед глазами почему-то Тамара, плачущая в сожженной деревне в обнимку с собакой… Её письмо о печных трубах, обугленных, на пожарищах домов…

— Чтобы те же руки её что несли тебя в колыбель, мыли гаду его бельё и стелили ему постель… Если ты отца не забыл, что качал тебя на руках, что хорошим солдатом был и пропал в карпатских снегах, что погиб за Волгу, за Дон, за отчизны своей судьбу; если ты не хочешь. Чтоб он перевертывался в гробу, чтоб солдатский портрет в крестах снял фашист и на пол сорвал и у матери на глазах на лицо ему наступал…

Я читал стихи и передо мной будто шел весь бессмертный полк — по стране, за которую отдал жизнь. Портреты тех, кто защищал Советский Союз будут нести те, кто не смог сохранить их победу…

— Если жаль тебе, чтоб старик, старый школьный учитель твой, перед школой в петле поник, гордой старческой головой, чтоб за все, что он воспитал и в друзьях твоих, и в тебе, немец руки ему сломал и повесил бы на столбе…

Кадры кинохроники мелькали перед внутренним взором, заслоняя собой зрителей… Старики, подростки, дети… на столбах, с табличками «партизан» на груди… Не сломленная после пыток Зоя Космодемьянская… Заледеневший генерал Карбышев… Моабитская тетрадь Мусы Джалиля и лезвие гильотины, падающее на него…

— Если ты не хочешь отдать, ту. С которой вдвоем ходил, ту, что долго поцеловать ты не смел — так её любил — чтоб фашисты её живьем, взяли силой, зажав в углу, и распяли её втроем, обнаженную на полу; чтоб досталось этим трем псам в стонах, в ненависти, в крови, все, что свято берег ты сам всею силой мужской любви…

Слезы текли по моим щекам и я этого не стыдился. Я знал эти стихи, читал их раньше со сцены, но только сейчас понимал, о чем они. Только сейчас, глядя в лица бойцов, я видел то, за что они пойдут на смерть. И я пойду на смерть — за свою Валентину, за Тамару, за всех ночных ведьм на их фанерных этажерках У-2…

— Если ты не хочешь отдать немцу с черным его ружьем дом, где жил ты, жену и мать, всё, что родиной мы зовем — знай: её никто не спасет, если ты её не спасешь; знай: никто его не убьет, если ты его не убьешь…

Звуки скрипки делали слова еще более пронзительными, стук барабанов подчеркивал ритм. Танкисты уже не сидели на траве, как во время песен, они стояли, плотно обступив танк. Лица стали суровыми, в глазах ненависть…

— И пока ты его не убил. Ты молчи о своей любви, край, где рос ты, и дом, где жил, своей родиной не зови. Если немца убил твой брат, если немца убил сосед — это брат и сосед твой мстят, а тебе оправданья нет…

Кадры документальных фильмов всплывали в памяти… сумочки и перчатки из человеческой кожи… коллекции засушенных голов, которые находили в концлагерях… горы рассортированных очков, обуви, зубных коронок… опыты над людьми… и фильм с Людмилой Касаткиной в роли матери, кричащей сыну: «Помни имя своё»…

— За чужой спиной не сидят, из чужой винтовки не мстят. Если немца убил твой брат — это он, а не ты солдат. Так убей же немца, чтоб он, а не ты на земле лежал, не в твоем доме чтобы стон, а в его по мертвым стоял. Так хотел он, его вина — пусть горит его дом, не твой, и пускай не твоя жена, а его пусть будет вдовой. Пусть исплачется не твоя, а его родившая мать. Не твоя, а его семья понапрасну пусть будет ждать…

Я читал стихи, каждое слово в которых было правдой, а сам вспоминал бритоголовых верзил со свастиками, на вечерних улицах столицы. Этому тоже нет оправдания…

— Так убей же хоть одного! Так убей же его скорей! Сколько раз увидишь его, столько раз его и убей!

Оборвались стихи, умолкла скрипка. И только барабаны гремели в тишине.

Я вытер слезы и вдруг подумал: «Кто-то из умных сказал, что если убить убийцу, убийц на земле меньше не станет. И всем нам жить дальше со всей этой памятью»…

После концерта ко мне подходили танкисты и молча жали руку. Остальных тоже окружили, слышались слова благодарности, а нашу приму просто завалили цветами — обычными, полевыми, сорванными здесь же.

Генерал Курасов появился, когда уже мы подошли к автобусу.

— Товарищ Шестаков, — обратился он ко мне, — жаль, только самый конец вашего концерта получилось увидеть. Но и этого хватило. Спасибо вам! А сейчас время не теряйте, с утра вам в Слободу ехать. Дорога очень сложная, полпути придется пройти пешком, по гатям.

— Я проведу, я сам оттуда, из те мест, — обрадовался Михалыч. — Деревня Игнатово, слышали?

— Слышал. Но проводники уже есть, — и он подозвал парня, который стоял неподалеку и мял в руках серенькую кепку. — Иди сюда, партизан!