Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 17

— Помню, в детстве, мальчик я босой в лодке колыхался над волнами, девушка с распущенной косой мои губы трогала губами. Девушка с распущенной косой мои губы трогала губами…

Михалыч остановил автобус, выбрался из кабины и уселся рядом с дядей Ёсей.

— Песня больно душевная, — сказал он. — Тоже послушаю.

— Иволга поет над тростником, иволга в малиннике тоскует, от чего родился босяком, кто и как мне это растолкует? Ветви я к груди своей прижму, расскажу про юность и удачу, Иволгу с малинника спугну, рассмеюсь от счастья и заплачу. Иволгу с малинника спугну, рассмеюсь от счастья и заплачу…

Я улыбнулся, глядя, как Михалыч сморгнул слезу. Наш суровый и ворчливый водитель в глубине души был очень сентиментален, мы все это давно поняли, просто не показывали вида.

— Хорошая песня. На такой мотив вообще о всем грустном можно петь, все получится душевно, — заметил Хазе, но тут же безапелляционно заявил:

— Но нельзя песней довести до слез!

— Ой-вэй, имею сказать, что наш Коля камень заставит заплакать, если захочет! — тут же возразил ему дядя Ёся. — Коля, докажи этому немного черствому человеку обратное!

Я улыбнулся и снова запел:

— Где-то за Курильскою грядой, там, где ветры спорят с парусами, повстречал рыбак на берегу девушку с оленьими глазами. Ничего рыбак о ней не знал, он шаланды в море вел тоскуя, никогда еще морской причал не встречал красавицу такую…

Под эту песню в шестидесятых годах и дальше рыдали девчонки во дворах, а парни, которые её пели под гитару, всегда пользовались успехом у противоположного пола.

— Будь, красавица, моей женой, вот шаланда — значит, счастье с нами, будь моей русалкой дорогой, по морям тебя искал годами, — спел я следующий куплет.

Михалыч вздохнул, а Хазе иронично усмехнулся. «Ладно, я не я буду, если тебя сейчас не проймет», — подумал я, продолжая петь:

— Подняла красавица глаза, по его щеке ведя рукою, и рыбак не думал, не гадал: девушка была совсем слепою, — здесь шофер поднес к лицу ладонь и прикрыл ею глаза, а дядя Ёся воскликнул тихо: «Ой-вэй, зачем так жестоко?».

— Где-то за Курильскою грядой пару вы могли встречать такую: шел рыбак высокий и седой, за руку подругу вел слепую… Шел рыбак выскоий и седой, за руку подругу вел седую…

Из-под ладони Михалыча по щеке потекла слеза.

— Щиплет душу, не спорю. Жалостливо, — не сдавался Хазе. — Но это просто слова. Кстати, а почему гряда Курильская, а не Японская? Он что, японец был, рыбак этот?

— Ой-вэй! И все-то вам надо по буквам разобрать! Имею право сказать, что песня про любовь, а не про географию, — дядя Ёся фыркнул, а я сделал в уме заметку: надо аккуратнее с названиями.

— Хороший следователь такие вещи никогда не пропускает. Услышь кто сейчас, и поехал бы бы географию изучать в Магадан, — усмехнулся немец. — И это все просто песня. Просто слова, но любые слова можно пришить к делу.

Вроде по возрасту — по моему реальному возрасту — мы с Хазе ровесники, но тут меня охватило озорство, больше подходящее молодому парню. Я усмехнулся и спросил:

— А если так? — и запел на ту же мелодию:

— В океане средь могучих волн, где дельфины нежатся с пеленок, раз попался под рыбацкий борт, маленький попался дельфиненок. С грудью, рассеченною винтом, оставляя след багрово-алый, все быстрее приближалось дно, а дельфин кричал: «А где же мама?»…

Вот ведь, хотел пронять Хазе, а расчувствовался сам! Вспомнил выпускной в семидесятом году, такое же июньское тепло, девочек в коричневых платьях, в белых фартуках, с бантами в длинных косах. Вспомнил берег реки, гитару. Я играю, пою, девочки подпевают. От компании то и дело отделяются парочки, целуются в темноте. Мы ждем рассвета: первого рассвета в нашей «взрослой» жизни — обязательно, непременно счастливой! Так нам казалось тогда…

— Мать услышав сына смертный крик бросилась лишь волны рассекая, но застала лишь последний крик: «Мамочка, прощай, я умираю»…

Стихи, конечно, оставляли желать лучшего, но дворовое творчество — это не про рифму, это про чувства.

Мхалыч встал, махнул рукой и молча вернулся в кабину. Я закончил петь и Хазе, внимательно посмотрев на меня, сказал:

— Животных всегда жальче, чем людей… Я хоть и немец, но родился в России. Помню, совсем ребенком был, когда меня в одну семью отдали… Люди простые, приютили сироту.

— А кто они были? Немцы или русские? — поинтересовался Иосиф Самуилович.

— Хозяева-то? Какая разница, люди они были, — резко ответил Хазе. — Как-то хозяйка песню пела, дочку свою укачивала. «Свила синичка гнездышко и вывела детей»… — напел он. — Слышали? — я кивнул, Иосиф Самуилович тоже. — Так вот, так же мне жалко стало птенчиков, что вышел из дома, сел на крыльцо и рыдаю — в голос. Ну понятное дело, мне лет пять тогда было… А тут хозяин идет. Мужик жесткий, но не злой, зря не обижал. Спросил, что случилось, а я ему с ревом: «Птичку жалко!». Он меня за шкирку встряхнул, на ноги поставил, и говорит: «Птичка — это в первую очередь еда. Захочешь жрать, сам той птичке шею свернешь и ощиплешь. А не будет на чем зажарить, так и сырой сожрешь»…

И старый немец погладил попугая по спинке.

— Я ррр-ядом, я рррр-ядом, — проворковал Гоша-хороший.

— Но все равно я животных люблю… больше, чем людей, — тихо сказал старик.

Он отвернулся к окну и до самого Калинина больше не произнес ни слова.

В Калинине мы были ровно сутки. Город, если бы не разрушенные дома, казался бы совсем мирным. Уже гремели по расчищенным улицам трамваи. Сократили комендантский час. Работал универмаг.

Оказывается, еще с середины февраля открылся Калининский драматический театр. Сейчас на тумбах и щитах белели афиши: «Парень из нашего города». Давали старую пьесу, написанную Константином Симоновым еще до войны. На открытие театра и премьеру в феврале приезжал сам Симонов.

Все это нам рассказал штабной политработник, которого приставили к нашей агитбригаде.

— А вы слышали последнее стихотворение Симонова? — спросил политработник. — Это такая сила! Такие слова! Слушаешь и хочется сразу на фронт, отмстить за все врагу! Но меня при штабе оставили…

Стихотворение Симонова мы слышали. Оно было напечатано в газете «Красная звезда», раньше на месяц, чем я помнил по своей прошлой жизни.

— А еще с ним Валентина Серова приезжала, — захлебываясь от восторга, рассказывал наш сопровождающий. — Вы же знаете, она его жена! Какая красивая женщина! Я бы смотрел на неё и смотрел — как на картину…

— А вы знаете, что Симонов очень ревнивый человек? — невинно заметил Иосиф Самуилович. — Таки по тонкому льду любовались.

— Что вы, я издалека! — воскликнул политработник, смутившись.

Но справился с эмоциями и дальше уже говорил сухо, по делу:

— Генерал Еременко получил серьезное ранение, теперь командующим четвертой армией стал генерал Курасов. Так вот, он видел наше выступление и ему очень понравился концерт. Очень просил вас снова выступить перед его бойцами. А в Торопец артисты не едут, боятся. Ситуация там очень сложная. Если вы откажетесь, мы поймем, — и он выжидающе посмотрел на меня.

Я глянул на Хазе, потом посмотрел в глаза настройщику — и тот, и другой кивнули.

— Ситуация сейчас везде сложная, — ответил политруку.

— Вот и отлично, — с видимым облегчением произнес он. — Тогда отдохнете и с утра выезжаем. Я вас в Торопце передам с рук на руки — в целости и сохранности.

До Торопца он не умолкал, как мне показалось, ни на минуту.

— Молодой, жадный до жизни, — проворчал Хазе. — Но: болтун — находка для шпиона…

Я ничего не ответил, просто усмехнулся.

В Торопце хотели проститься с разговорчивым политруком, но он сразу не уехал, остался на концерт. Когда наш автобус проезжал мимо железнодорожной станции, Иосиф Самуилович заметил:

— Плохо дело… смотрите, сколько беженцев…

Действительно, на перроне в ожидании отправления поезда, толпились люди: женщины, дети, старики.

Концерт давали в поле, прямо на одном из танков. Первыми выступили Хазе и Зинаида Ованесовна, спели «Милый мой дедочек». Зайцев, конечно, лучше изображал «сизую голубку», но в этой поездке его с нами не было. Переливание крови не прошло бесследно, он попал в больницу перед самой поездкой.