Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 16

— Якорь в жо… — заорал Гоша хороший, спикировав на газету.

— Ну можно сказать и так, — рассмеялся Максим Гансович, погладив попугая по спинке.

Коротенькая заметка, но написана так тонко, с такими намеками, что на неё отреагировали немедленно — но не так, как рассчитывал Нагибин: его отправили на Волховский фронт. Новость «принес на хвосте» Исиф Самуилович.

— Кошка хребет на свой хребет, — заметил Михалыч, услышав это. — Говорят же, не рой другому яму!

— В кои-то веки с вами согласен, уважаемый Михаил Михайлович, — Хазе кивнул. — Неблагодарное это дело.

Меня вызвали в ГПУ, но не к Корзунову, а к Мехлису. Дядя Ёся, естественно, увязался со мной.

— Ой-вэй, если Мехлис злой, то нужен громоотвод, — сказал он.

Но в Главполитуправлении Иосифа Самуиловича не пропустили дальше приемной. Я вошел один.

Мехлис, только глянул на меня, сразу помрачнел. Он и так-то не отличался радушием, а здесь стал похож на грозовую тучу. Я ожидал, что он, по обыкновению, начнет кричать, но Лев Захарович спросил тихо и, даже, как-то ядовито:

— Вот объясните мне, молодой человек, как вас угораздило? Не много ли вы себе позволяете? — я видел, что Мехлис просто кипит от гнева, но пока сдерживается.

— Лев Захарович, мы всё делаем, что можем, — я улыбнулся совсем по детски, невинно посмотрев на него. — Не буду повторять цифры, они есть у вас в отчетах, но без дела не сидим — выступаем по госпиталям и перед пополнением уходящим на фронт…

— Я не о том, — рявкнул Мехлис и перешел на «Ты». — Ты это прекрасно понимаешь! Скажи мне, товарищ Шестаков, зачем ты лезешь в политику, причем, в такие сферы где тебя раздавят и даже не заметят⁈

Тут я действительно растерялся: был готов к вопросам о собранной на самолет сумме, о том, откуда взялись деньги — дядя Ёся всю дорогу меня «инструктировал», но это обвинение оказалось неожиданным.

— Товарищ Мехлис, не понимаю о чем вы говорите… — я выпучил глаза.

— Садись, — Мехлис махнул в сторону стула, — а то выглядишь как ученик перед доской, который сейчас получит двойку.

Я отодвинул стул и сел за стол, справа от него. Мехлис продолжал сверлить меня взглядом.

— Да всё ты прекрасно понимаешь — он пристально посмотрел на меня и продолжил уже спокойно:

— Ты знаешь, что ко мне Абакумов приходил по твою душу? Очень много интересовался кто ты такой, откуда вообще взялся, почему тебя упоминает в разговоре товарищ Сталин? Почему ваша агитбригада имеет особые условия? А что мне отвечать? Показал ваши отчеты. А потом видимо сверху… — он со значением поднял палец вверх, — сам сказал не трогать.

Мехлис устало потер переносицу и резюмировал:

— Значит так, на сборы три дня. Хотя… нет, уезжаете немедленно — и чем скорее тем лучше. Всей бригадой убываете в распоряжение политуправления Калининского фронта. Там предупреждены и вас встретят. Поверь мне, Абакумов — проглотит всю вашу агитбригаду и даже не поморщится. Прикурит от вашего «Огонька» и затушит. Он человек очень памятливый. Если дали команду не трогать — не тронет, но информацию будет собирать. Он никогда ничего не забывает. Я со своей стороны порекомендовал отправить вас подальше от неприятностей. Не так далеко, как вашего заклятого «друга» Нагибина, но все же…

Известие о Калининском фронте вызвало радостное оживление в бригаде.

— Наконец-то реальное дело — пробасил Хазе.

Зинаида Ованесовна, складывая свои концертные костюмы в чемодан, напевала:

— А я буду ближе к Ашотику, а может быть мы к нему доберёмся я его прижму к своей груди, — на мотив какой-то армянской песни. — Нас ведь пошлют к партизанам? — она повернулась и вопросительно посмотрела на меня.

Вместо меня ответил Хазе:

— Похоже, дорогая Зиночка, нас уже послали… Туда, где не смогут догнать и послать еще раз. Поехать к партизанам в любом случае будет лучше, чем куда-нибудь на Колыму.

Услышав слово «Колыма», Гоша-хороший заорал:

— Шуба! Валенки идут! Шмон! Шмон будет!

— Типун тебе на язык, — Иосиф Самуилович запустил в попугая тряпкой. — Накаркаешь!

В Калинин ехали по знакомой дороге, которая за прошедшие полгода стала гораздо лучше, да и лето все-таки. Настроение у всех отличное, не смотря на то, при каких обстоятельствах покидали Москву. Я сильно не расстроился из-за «разноса» Мехлиса. Пусть они сами там разбираются со своими «дворцовыми интригами». И фронт — он куда честнее, чем вся та подковерщина, вся та мышиная возня, что неизбежно возникает вокруг власти.

Тот же Абакумов… Сейчас ему тридцать с хвостиком, сейчас он набирает силу, сейчас он создает легендарный СМЕРШ, но сколько ему осталось? Лет десять? Незадолго до смерти Сталина Абакумов будет арестован и люди, которые придут к власти после смерти Иосифа Виссарионовича, расстреляют Абакумова в пятьдесят четвертом году. А пока красавец-генерал чувствует себя всемогущим…

— Ой, птичка! — воскликнул Вова и я отвлекся от размышлений.

В открытое окно автобуса залетел обычный воробей. Михалыч сделал остановку, и мы шумно, со смехом, выгоняли безбилетного пассажира на волю. «Заяц» метался под потолком, бился в стекла, игнорировал открытые форточки и двери. Гоща-хороший орал из клетки:

— Полундра! Билетики! Пррр-едъявите билетики!

Наконец, мне удалось осторожно взять птицу в руки — воробышек опустился по стеклу возле моего плеча. Я встал, высунул руку в форточку и разжал пальцы. Проводил пичугу взглядом и улыбнулся.

— Кстати, а вы знали, что воробей — единственная птица, которая не живет в неволе? — громко произнес Хазе.

— Таки имеется соответствующий опыт? — поинтересовался дядя Ёся, хотя прекрасно знал, что немец провел часть жизни в местах не столь отдаленных.

— Было дело, — Хазе открыл клетку, достал попугая и тот сразу устроился на его плече, перебирая лапами по легкому пиджаку. — Гоше тоже клетка не нравится, да, Гошенька?

— Гоша хоррро-оший! — проворчал попугай даже как-то ласково и, склонившись, зарылся в отросшую седую бородку немца, потом потерся головой о его длинный нос и повторил:

— Гоша хоррро-оший.

— Дядя Хазе, а покажите фокус? — Вова сел перед фокусником, глаза нашего великана горели радостным предвкушением.

Хазе провел рукой возле Вовиного уха, потом раскрыл кулак — на ладони лежала подушечка «Дунькиной радости». Вова рассмеялся, захлопал в ладоши и тут же сунул конфету в рот. Потом он склонил голову и затряс ею.

— Оказывается, я не слышу, потому что у меня конфеты в ушах! А я ни одну конфету в ухе не смог найти, — с обидой сообщил он. — Это потому что у меня пальцы толстые, а ухо маленькое. Дядя Хазе, а вы можете вытащить все конфеты сразу?

— Эх, простая ты душа, — Максим Гансович погладил Вову по волосам, провел рукой возле другого уха и отдал ему еще одну конфету. — Больше нет, Вова, давай лучше в шляпе посмотрим?

Вова тут же метнулся в конец автобуса и вернулся со шляпой фокусника. Он сунул руку в черный цилиндр и вытащил её пустой.

— А тут нет ничего… Давайте вы посмотрите? — в голосе снова и обида, и надежда.

Старик накрыл шляпу шелковым платком, сделал несколько пассов и достал два куска хлеба, между которыми лежало сало. Вова захлопал в ладоши, взял бутерброд и откусил сразу половину.

— Вова, ты иди к столику, там чай, — медленно и четко произнес Иосиф Самуилович. — В сухомятку нельзя. Только потише, Зинаида Ованесовна спит…

Вова никогда не отказывался присесть к столу.

Хазе проводил его взглядом и тихо произнес:

— Счастливый человек наш мальчик… Богом поцелованный. Я даже младенцем таким вот, чистым, как он, не был. Кажется, только родился, а меня жизнь сразу мордой в дерьмо…

Мы с дядей Ёсей ждали, что он продолжит, что-нибудь расскажет о себе, но Хазе посмотрел на меня и попросил:

— Николай, спойте что-нибудь под настроение, что-то душевное, доброе. У вас так хорошо получается.

Я взял гитару, тронул струны. Улыбнулся и запел: