Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 15

Но чтение мыслей убрал из своей программы, после того, как особист после одного из концертов спросил его:

— А нельзя ли ваши способности использовать при допросах шпионов и диверсантов?

— Что вы, это же театр! Постановка, с людьми заранее договариваемся, а потом показываем, как будто это чудо, — выкрутился Хазе.

Уже потом, ближе к вечеру, сказал:

— Вы правы, Николай. Не стоит дразнить гусей…

Когда, наконец, выписали Вову и он «вернулся в строй», то сразу стал самым преданным поклонником Хазе. Он то и дело выпрашивал «вытащить из руки конфету» или «достать из пустой шляпы пирожок» — и Хазе ни разу не подвел его. Правда, в шляпе не всегда оказывался именно пирожок, иногда там появлялся пряник или просто кусочек хлеба, а из «пустой руки» Хазе «доставал» или «Дунькину радость», или просто кусочек сахара, но Вова радовался, словно ребенок. Впрочем, он и был большим ребенком.

Писем от Тамары не было долго, и я гнал от себя мысли о её возможной гибели. Война никого не щадит, но почему-то за эту девочку я переживал больше всего. Когда пришло сразу три письма от неё, невольно выдохнул — жива!

Письма были очень короткими, почерк — неровным, размашистым. Видно, писала, как говорится, на коленке.

«Дорогой мой Коля! Спасибо тебе за стихи! Мне первый раз сделали такой подарок. Я плакала и радовалась. И когда все-таки вычислила того фашистского снайпера и убила его, я повторяла строчку из твоих стихов: „курок я нажала, прощай“. И я еще много раз нажму курок, пока не перестреляю всю фашистскую сволочь!»…

Второе письмо было в том же духе: дорогой мой Коля… бьем немцев… воюю…

А вот третье письмо выжгло душу…

«Мне больно, — писала Тамара, — у меня так болело сердце, что командир налил мне наркомовские сто грамм. И я выпила залпом. Но не могла успокоиться. Но это было потом, а сначала случилось вот что… Я знаю, что я снайпер, и мне нельзя жалеть никого. Для меня нет человека — есть только цель. У меня уже семнадцать зарубок на прикладе моей снайперской винтовки, и семнадцатая зарубка едва не стала последней. Пуля щелкнула рядом, задев щеку. Теперь будет шрам. Но дело не в этом. Он промахнулся, а я нет. Он упал сверху, а я смотрела в прицел. Коля, он был таким молоденьким, совсем мальчишка, и так был похож на тебя. Я на минуту подумала, что убила тебя. И на эту минуту цель снова стала человеком, а я — убийцей. Мне надо было уходить, срочно, пока немцы не начали поливать огнем весь квадрат, а я сидела и плакала. И мы не успели уйти. Вокруг взрывы, стрельба, осколки летят, пули, а я плачу и ноги совсем ватные, не могу встать. Меня буквально на руках вытащила напарница. Но когда уже были возле своих, она упала. Когда нас втащили в траншею, она уже была мертва. Из-за меня. Я не помню, что было дальше, я что-то кричала, рыдала кажется. Но командир дал мне пощечину и я тогда пришла в себя. А потом протянул стакан. Сказал, чтобы выпила залпом. После этого я упала и спала целые сутки. Коля, я теперь понимаю, что все это лишние сантименты, идет страшная война, люди гибнут. И я больше никогда не проявлю слабость, не пожалею врага. Фашист — это не человек, это только цель. Научилась сворачивать самокрутки, оказывается, дым помогает успокоиться. Но сильно к табаку не тянет, курю редко, только во время коротких передышек. Ты мне пиши, пожалуйста, мне очень важно знать, что ты жив».

Закрыл глаза и какое-то время сидел неподвижно, пытаясь справиться с эмоциями.

Я писал Тамаре, часто писал. За апрель отправил шесть писем. До середины мая еще шесть. В письмах рассказывал о нашей агитбригаде, о людях, которые стали моими друзьями, о Вове и его тамтамах. Не забыл написать про кошку по кличке Пушок и про попугая. Каюсь, немного преувеличил, когда расписывал шалости Гоши-хорошего, но — в благих целях. Старался, чтобы письма были добрыми и даже смешными — пусть хоть что-то светлое будет в её жизни сейчас, когда вокруг неё только смерть и кровь.

Про Ашотика, из-за которого Зинаида Ованесовна ночей не спит, написал Тамаре уже в июне, приложив вырезку из газеты. В газете, на фото вся наша команда возле самолета, на боку которого написано «Огонек». Ашот Казарян от нашего «подарка» отказался. Он написал матери, что благодарен, но не бросит своих товарищей и остается с партизанами. Так и написал в письме, которое передали с оказией через разведчиков в политуправление Калининского фронта: «Пусть на нем летает самый лучший летчик, и пусть он бьет фашистов так, чтобы у них и земля под ногами горела, и в воздухе им не было покоя».

Проблемы у нашей Агитбригады, а точнее — у меня, как командира Огонька, начались после той статьи в газете, но об этом я Тамаре, естественно, писать не стал.

И начал этот, мягко говоря, конфликт, опять Нагибин. Заметка в «Звезде» появилась спустя два дня после того, как я закончил учебу на на курсах подготовки политруков при Военно-политической академии и через неделю после выхода статьи о покупке самолета «Огонек» в «Правде».

Вечером Иосиф Самуилович бросил газету на стол, уперся двумя кулаками в столешницу и в упор посмотрел на Хазе, который уже перебрался в нашу комнату в общежитии со всем своим реквизитом и Гошей-хорошим.

— У тебя таки есть большие связи среди людей незаметных, но очень влиятельных, — он сделал паузу, ожидая ответа, но Хазе поднял одну бровь и промолчал, продолжая как ни в чем не бывало потягивать крепкий черный чай.

— Надо чтобы один писака никогда больше не имел здоровья! — воскликнул Иосиф Самуилович, подняв газету и резко, с хлопком, бросив её обратно.

Хазе спокойно развернул её и прочел:

— Граждане великой страны собирают деньги на самолеты и танки — для своих сыновей, для чужих, для Советской Армии. Недавно был куплен танк, который назвали «Малютка». Детсадовцы сдавали на него все свои накопления, отказывались от мороженого, от игрушек, пальто и ботинок. Пионеры сдают макулатуру и металлолом, и деньги тоже идут на нужды фронта. Жители деревни увеличивают надои и посадки — и тоже сдают деньги на фронт. Агитбригада «Огонек» сделала большое патриотическое дело — тоже передали средства на постройку самолета, не смотря на свою малочисленность и относительно небольшую зарплату, денег на самолет хватило'.

— И что? — вторая бровь Хазе взлетела вверх. — Пусть пишет, кому от этого плохо? Собака лает — верблюд идет.

— Ой-вэй! Перевожу для тех, кто имеет прямолинейность не понимать между строк! — настройщик всплеснул руками, добежал до окна и вернулся к столу, снова нависнув над невозмутимым немцем. — Имею сообщить, что здесь написано прямым текстом, о том, что наша агитбригада «Огонек» имеет нетрудовые доходы, легализовать которые решили таким образом мы — то есть члены агитбригады, включая тебя, Максим Гансович, — выпалил на одном дыхании Иосиф Самуилович. — И вы, — он повернулся ко мне, потом посмотрел на Вову, сидящего в обнимку с тамтамами, махнул рукой и снова вцепился взглядом в Хазе, — вы думаете, что наша жизнь после этого не изменится?

— Изменится наша жизнь или нет, я не знаю, — ответил я вместо Хазе. — Но вот что отношение товарищей из Главреперткома и Главполитуправления изменится — это к гадалке не ходи.

— Я вас умоляю, что вы несете? — Хазе спокойно поставил чашку на стол, долил в неё чая из заварника и с наслаждением отхлебнул. — Что будет? Неужели вы не понимаете? Стране не хватает денег, война — дело очень дорогое. Тем более, такая тяжелая война. Так что деньги будут добывать любыми способами. Брать у теневиков, брать у промартелей, через торгсины зарабатывать. Способов много, и каждый дает маленькую копеечку для бюджета. И вот, допустим, начались какие-то репрессии против тех, кто сдал деньги в Фонд Обороны… Представили? — Хазе дал нам время, сделая очередной глоток чая. — Так вот, представьте, этих добровольных дарителей начинают преследовать — в уголовном порядке или административном — не важно. Что будет? А ничего не будет, люди десять раз подумают, прежде чем предложить помощь. И этот ваш… — он взял газету, прочел фамилию автора, — … Нагибин сделал плохо только себе. Мне даже не надо будет просить друзей марать об это дерьмо руки, думаю, что это сделают компетентные товарищи, организуют ему…