Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 14

В прихожей что-то громыхнуло, хлопнула дверь. Вошел Вацлав. Сегодня он был в милицейской форме и, надо заметить, она смотрелась на нем куда более органично, чем гражданская одежда. Прошел к шифоньеру, положил сверху фуражку, снял портупею и сунул её на верхнюю полку. Поздоровался с нами за руку, причем рукопожатие у него было жестким, стальным. Зинаиде Ованесовне галантно поцеловал руку. При этом унылое выражение лица никуда не делось, наверное, из-за разреза глаз — внешние уголки ниже внутренних.

— Продолжай, Зоенька, — попросил он.

— Сейчас пишу тебе с распухшим носом, ничего серьезного, небольшой насморк. Знаешь, как говорят? Если лечить простуду — пройдет за семь дней, а если не лечить, то за неделю. Хорошая поговорка, жизненная, — Зоя отложила письмо и посмотрела на Вацлава. — Вацек, а у вас с моим Серегой даже насморк в одно время случился! — она улыбнулась. — Я же тебе не читала, какие стихи мне Серега написал? Нет? Она повернулась к нам и воскликнула:

— Представляете, он даже стихи пишет! А я и не подозревала даже об этом! — И она прочла с выражением:

— Я часто думаю, кто у нас родится? Хотя, какая разница, сын или дочка, любить буду так же сильно, как тебя. И когда вернусь домой, прижму вас обоих к груди. Потому что мой дом — там, где ты. И эти стихи я написал для тебя, чтобы в минуту тоски ты прочла их, и улыбнулась… — Зоя всхлипнула, но сморгнув слезу, продолжила:

— Мы построим с тобой дом, из волшебных лучей сплетем, я его представляю так: между стен там висит гамак… — и Зоя все-таки расплакалась.

Зинаида Ованесовна подошла к ней, обняла и погладила по голове, как ребенка.

— Ну тише, тише, девочка, — сказала она.

— Теть Зин, я так за него боюсь! Вдруг убьют? — и Зоя разрыдалась.

Иосиф Самуилович сердито глянул на Вацлава, тот спокойно выдержал взгляд, даже не смутившись.

— Ты бы сильно не увлекался письмами, — заметил Иосиф Самуилович, когда Вацлав вышел проводить нас до автобуса. — Эпистолярный жанр до добра не доведет.

— До добра горе не доведет, особенно, перед родами, — ответил Вацлав. — Она и так постоянно на слезах, а что будет, расскажи я ей правду? А стихи так себе — слабенькие.

Весь вечер я думал о Вацлаве. А кто он такой на самом деле? Испания, Франция… и теперь здесь его не смотря на протезы, взяли сразу следователем в МУР… Но спрашивать его бесполезно, захочет — расскажет. Сам не заметил, как слова в голове выстроились в строфы: «Не смейте ласкать одинокого зверя, за руку укусит, в любовь не поверит, ведь жизнь у него очень страшная штука, в ней счастье — как слабость, в ней боль — как наука. Он смел, он суров, он гордится собою, вот только луна… На луну волки воют»…

— Таки зря Вацлав пишет письма вместо Сереги Иванова, — Иосиф Самуилович, оказывается, тоже не спал. — Ни к чему хорошему это не приведет. С другой стороны из всей этой истории не может быть хорошего выхода. Он делает Серегу идеальным для Зои, а идеал — вещь такая хорошая, когда между тобой и идеалом большое расстояние. Тогда не видно трещин, пятен, складок, морщин… А если приблизиться, то идеал пропадает. Вот как у меня с Амалией получилось… — он повернулся на бок, кровать под ним скрипнула. — Ты бы слышал, как она в консерватории говорила о музыке, о божественной гармонии звуков. А теперь что выясняется? Ей нравится кантри! И это так прискорбно, — и он глубоко вздохнул. — И в письме каким бы ни был человек, в реальной жизни он может ляпнуть не подумав, сказать пошлость или вообще оказаться глупым. Вацлав больше молчит, ему надо выговориться, а он не умеет. Я тогда сразу не понял, что он не влюбился в Евдокию, а, скорее, искал замену своим чувствам к нашей Зое… Ты стихи в точку про него сочинил.

— Я что, вслух их проговорил? — удивился я. — Не заметил даже.

— Я бы посоветовал продолжить, — Иосиф Самуилович зевнул и сонно пробормотал:

— Свободному зверю так тесно в неволе… от бега по клетке на лапах мозоли… Свободен от чувств, свободен от боли, и нет в его жизни ни счастья, ни горя, — и он снова зевнул.

— У нас с вами, дядь Ёсь, буриме получается, — заметил я.

— Таки да, а что в этом имеется плохого? Продолжай, — предложил он. — Только тихо, Зинаиду не разбуди.

Я продолжил:

— Взведенный курок и команда «Вперед»!

— Он бьет только насмерть, он только берет, — добавил строфу Иосиф Самуилович.

— Вокруг море счастья и море любви, — мне захотелось сделать стихотворение про Вацлава хоть немного светлее, но дядя Ёся гнул свою линию:

— Он рад бы, да руки по локоть в крови…

— Иосиф Самуилович, вы что-то знаете про Вацлава, чего не знаю я? — задал прямой вопрос, но не понял, ответил на него Иосиф Самуилович, или закончил стихотворение:

— Ночь, скрежет зубовный и крики во сне. Он жизнью довольный, всё дело в луне…

Апрель прошел на удивление тихо. Зоя продолжала читать нам «Серегины» пиьма, когда мы заходили её проведать. Это было тяжело, но Вацлав по-прежнему не хотел говорить ей о том, что на мужа пришла похоронка. Иосиф Самуилович как-то вытащил похоронку из-за обложки альбома и долго смотрел на неё.

— Примета плохая, — сказал он задумчиво, — держу такую бумагу в альбоме, где вся моя семья…

Я думал, он порвет, но он подал мне документ и письмо и попросил:

— Убери, куда хочешь, не надо этого здесь.

Я убрал, как мне показалось, в надежное место.

Хазе появлялся только на репетициях и концертах. Кстати, я ошибся, у него не бас, у него — шикарный, глубокий баритон. Даже, пожалуй, бас-баритон. Голос у него был богатый, и пользовался он им виртуозно, впрочем, как и все мошенники — другого предположения после встречи с ворами я просто не мог сделать. Когда Хазе убеждал кого-то, у него в голосе появлялась мягкость, но с мужественно-ласковыми нотками. Когда хотел надавить, голос становился громоподобным, и если не смотреть на немца, то, слушая его, скорее всего можно было представить этакого старого капитана. Особенно, зная про попугая.

Гоща-хороший по-прежнему выдавал такие перлы, что порой было неудобно перед Зинаидой Ованесовной.

— Курва! — орал он, усевшись где-нибудь под потолком. — Курва баба!

«Полундра» тоже никуда не делась, но лучше всего он «изображал» стрельбу. Самым любимым словом было «Ахтунг».

Ругани в агитбригаде прибавилось. Теперь в общежитии и в консерватории во время репетиций ругались трое: Иосиф Самуилович, Максим Гансович и Гоша-хороший. В автобусе в перепалку включался Михалыч. И очень сердилась Зинаида Ованесовна.

— Я из тебя кебаб сделаю! — обещала она попугаю. — Еще раз будешь плохие слова говорить, точно сделаю! Или хашламу, тоже вкусно.

— Якорь в жо… — орал Гоша, будто понимал угрозы.

— Попугай по сути пересмешник, мозгов у него немного, — успокаивал я Зинаиду Ованесовну. — Вот только видно жизнь его помотала как следует, если набрался таких словечек.

— Я его специально не заводил. Он просто прилетел, сел мне на плечо. Сбежал, наверное, от старого хозяина, — рассказывал Хазе, поглаживая попугая по спинке.

— Гоша хоррроший, Гоша хоррроший, — ворковал попугай.

— Худой был, половины перьев не хватало. Может, выдрали, а, может, и сам облез — от голода. Я его выходил, откормил. «Курва» — каюсь, мое ругательство. А вот от кого он свой «якорь» и «бабы шлюхи» подцепил — этого я не знаю.

— А «ахтунг» откуда прилетело? — не удержался от провокационного вопроса Иосиф Самуилович.

— Я же немец, — ответил он, пожимая плечами.

Но его номера вызывали неизменный восторг у зрителей. Аплодировали бурно, когда он будто из воздуха доставал букет цветов или, из совершенно пустой шляпы, у него вылетал Гоша-хороший. Большой популярностью пользовался номер с чтением мыслей, хотя, наблюдая за ним, я начал подозревать, что мысли он не читает, а внушает. Попросил его этот номер не ставить в программу концертов, заодно поинтересовался, владеет ли он гипнозом.

— Что конкретно вы имеете ввиду, Николай? — переспросил он. — Гипноз — это слишком примитивно. Гипноз не объясняет сущности явления, да и слишком много вокруг него ненужной шумихи.