Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 13

— Я категорически против того, чтобы детских лет прививать всеобщую подозрительность, — рафинированная арфистка внесла поднос с чайным сервизом и не смогла удержаться от замечания.

— Таки да, бдительность — наше оружие, — ответил ей дядя Ёся в свой одесской манере.

— Иосиф, не надо повторять пошлости официозной пропаганды, это не смешно, в конце концов, — Амалия освободила поднос, поставив на стол чашки, чайник и сахарницу.

— Какая уж тут пропаганда, — возразил ей Иосиф Самуилович и я впервые заметил, что он злится. — Вот школьный товарищ нашего командира в славном городе Наро-Фоминске пытался убить нашего дорого командира. И кроме этого пытался навести на наш автобус немецкого ночногио бомбардировщика. Какая уж тут пропаганда? Это, имею заметить, самая скучная проза жизни в наше военное время.

— И что с товарищем? Надеюсь, это была ошибка и во всем разобрались? — в глазах этой утонченной женщины было неподдельное сочувствие, причем адресовано оно было диверсанту.

— Разобрались, — усмехнулся Михалыч, который, в отличии от нашего настройщика, явно развлекался, слушая замечания Амалии. — Колина невеста разобралась, с первого выстрела.

— Какой ужас! — Амалия всплеснула руками, кстати, сделала это очень изящно. — Николай, и вы женитесь на женщине, которая убивает людей⁈ Даже не разобравшись⁈

— «Рассказывайте точно», — сказал начальник строго, и карту пред собою широкую раскрыл, — пропел я, прекращая готовую начаться перепалку, а сам подумал: «Такие вот „прекраснодушные гуманисты“, как эта арфистка, в будущем станут главными обличителями „жестокости сталинского террора“ и с удовольствием будут называть свою страну „Империей зла“ — просто с каким-то мазохистским наслаждением»…

— Глядит, в какой деревне и на какой дороге на маленькую пуговку Алешка наступил, — закончил куплет Лева Зайцев.

Как я видел, он не упускал возможности сделать то, что точно не понравится его маме. Амалия сердито посмотрела на сына и вышла из зала.

— Четыре дня искали бойцы по всем дорогам, четыре дня искали, забыв покой и сон, на пятый отыскали чужого незнакомца и быстро оглядели его со всех сторон, — хором продолжили песню, молчал только Михалыч.

Он посадил себе на колено Сашу и качал его, приговаривая: «По горкам, по горкам, по гладенькой дорожке, в ямку — бух!» — мальчик хохотал.

— Смеяться стал, — заметил вскользь Иосиф Самуилович, — помнишь, каким он был в Керчи?

Я кивнул.

— А пуговки-то нету! У заднего кармана! И сшиты не по нашему широкие штаны. А в глубине кармана патроны от нагана и карта укреплений советской стороны, — чистым голосом пропела Зоя.

Она вошла в комнату с тарелкой пряников и младший Сережа сразу протянул к ней ручонки.

— Мама, дай! — пролепетал он.

Зоя улыбнулась, дала ему пряник.

— Она не мама, — сказал старший мальчик, резко оборвав смех. — Мама умерла.

Чтобы отвлечь ребенка, Михалыч спел следующий куплет:

— Ребят тут похвалили за храбрость и сноровку, и долго жал им руки отважный капитан. Ребятам подарили отличную винтовку, Алешке подарили гремучий барабан!

Левина гармошка умолкла, дядя Ёся скривился так, будто у него заболели все зубы сразу, и мне, признаться, тоже стало не по себе: первый раз слышал, как поет наш шофер. Слуха у Михалыча не было, абсолютно! И большое чувство, энтузиазм, с которым он пропел куплет, не снижали впечатление от его «музыкальности».

— Миша, слушай как правильно надо петь, — и дядя Ёся закончил песню:

— Вот как она хранится, советская граница и никакая сволочь границу не пройдет! А пуговка хранится в Алешкиной коллекции, за маленькую пуговку ему большой почет! — он скорбно посмотрел на Михалыча. — Миша! Имею заметить, что в вашем случае медведь был бы комплиментом, — трагическим голосом произнес Иосиф Самуилович.

— Не понял, при чем тут медведь? — удивился Михалыч.

— Вот и таки не понимаю, — пожал плечами дядя Ёся. — Тут целый мамонт на ухо наступил, медведь бы так хорошо не справился.

— Да что б тебя, — рассмеялся Михалыч. — Сам знаю, что слуха нет. Но петь люблю! А все мне кричать сразу начинают: «Миша, не пой, Миша не пой».

— Людям, которым повезло иметь музыкальный слух и не повезло тебя услышать, уши режет, — и Иосиф Самуилович почесал ухо.

— О, Михалыч, у меня для тебя песня есть! Лев, дай-ка мне? — я взял инструмент, продел пальцы в ремешки, зажав гармошку между ладоней.

После аккордеона эта гармошка показалась игрушечной, но ничего. Я, улыбаясь во весь рот, запел песню, которая прозвучит только в начале восьмидисятых и сразу станет любимой песней не только у детей, но и у взрослых:

— Не шумите! А разве мы шумели⁈ Ну Андрюша стучал еле-еле, молотком по железной трубе, я тихонько играл на губе. Восемь пятых размер соблюдая, Таня хлопала дверью сарая, Саша камнем водил по стеклу, Коля бил по кастрюле в углу. Кирпичом! Но негромко и редко…

Зинаида Ованесовна рассмеялась, усаживаясь рядом со мной. Амалия устроилась на стуле и сразу начала разливать чай. Зоя слушала, прислонившись к шкафу, в руках она держала треугольник солдатского письма.

— «Не шумите!» — сказала соседка. А никто и не думал шуметь, Вася пел, ведь нельзя же не петь! Пой, Вася!!! А что голос у Васьки скрипучий, так зато мы и сгрудились кучей, кто стучал, кто гремел, кто гудел, чтобы он не стеснялся и пел. Пой, Вася!!!

Михалыч расхохотался, показав мне большой палец, а Амалия похлопала в ладоши, с восторгом воскликнув:

— Какая прелесть! Это же кантри! — дальше говорила с преувеличенной экзальтацией:

— Американцы теперь наши союзники! Вот теперь я точно уверена, что мы победим! Мне говорили… и это очень надежные люди говорили, что начались поставки по ленд-лизу! Да-да! Нас включили в систему ленд-лиза, — она обвела нас взглядом, в котором читалось высокомерное превосходство. — Уже и оружие американское на фронте появилось! А тушенка⁈ Вы же ели американскую тушенку? С нашей даже не сравнить, насколько американская тушенка превосходна!

— Где арфа, и где тушенка? — тоже с преувеличенным трагизмом в голосе произнес дядя Ёся. — Имею заметить, что они таки рядом не стояли.

«Кажется, при близком знакомстве многолетняя „рыцарская любовь к даме сердца“ стала давать трещину», — подумал я.

Амалия встала, взяла на руки младшего мальчика, старшего позвала за собой.

— У детей режим, — сообщила она нам. — Сейчас урок музыки, потом французский. Саша, что надо сказать взрослым?

— Оревуар, — мальчонка даже «Р» произнес грассируя.

Лева проводил мать взглядом и спросил:

— Зой, она сильно тебя достает?

— Да нет, совсем не достает, — Зоя улыбнулась, на щеках заиграли ямочки, — мы с ней прекрасно ладим! — она подошла к столу, села на свободный стул и, развернув треугольник, положила перед собой письмо. — А мне Серега Иванов письмо написал, — тихо сказала Зоя. — Такое красивое письмо! Вот он говорить так не умеет, а пишет — зачитаешься. Это первое письмо от него. Раньше он мне не писал, поженились, потом он сразу в госпиталь попал. Можно я вам прочту? — сразу, не дожидаясь ответа, начала читать:

— Дорогая Зоенька! Хотел тебе написать обычное письмо: жив, здоров, погода стоит хорошая, скоро лето… Но передумал. Я тебе потом напишу, с кем я летаю и что происходит в небе. А письмо начну вот с чего: это просто чудо, что мы с тобой встретились! Твой взгляд — тот самый, первый — меня будто молнией ударило! Знаешь, иногда бывает, летишь через грозовую тучу и попадает в тебя разряд… Атмосферное электричество стекает все по фюзеляжу, но при этом испытываешь такое чувство потрясающее, что невозможно подобрать слов! И я испытываю его каждый раз, как думаю о тебе. Любимая, я еще тогда подумал: вот она — артистка, а я кто? Я — простой летчик, и таких летчиков много. А потом набрался смелости или наглости — не знаю, как правильно назвать, пусть будет смелость, хотя я совсем её не чувствовал, когда подошел к тебе. А ты согласилась стать моей женой, и это было просто чудо. Ты пишешь, что вяжешь мне свитер, но присылать не надо — вернусь, тогда подаришь. А сейчас мне тепло от твоих писем, от твоих добрых слов, и от мыслей о тебе…