Лесной Дозор 5 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 11

— Это правда? — обратился Громов к эльфу.

— Целиком и полностью, — прохрипел тот. — Я вышел на охоту…

— В вашем-то состоянии? — перебил его Виктор Андреевич и брови его вздернулись не то от недоверия, не то от крайней степени удивления.

— А что мне, с голоду помирать было? — нахмурился эльф. — Вся семья болеет, работать никто не мог, а желудку этого не объяснишь.

Громов ничего не ответил, пристально глядя на остроухого.

— И что дальше?

— По следам пошел, вышел к старому бассейну совершенно случайно. Я уж и знать про него забыл, а оно вон как оказалось. Там и увидел, что зверье оттуда воду пьет. А затем… затем из кустов выпрыгнул лис с пеной на морде и кинулся за моим зайцем. Но кинулся так, — понизил голос эльф, — как я никогда не видел. Напролом через валежник, кусты и гнался остервенело. В итоге догнал. И вместо того, чтобы съесть — разодрал на клочья. Я оттуда руки в ноги и… — он закашлялся. Громов поднял руку.

— Можешь не продолжать, мне и так все ясно. Природа бешенства хоть мутировавшего, хоть обычного — одинакова. Только этот вариант обладает ускоренным процессом заражения. А сейчас, — он положил руки больному на грудь. — Лежи спокойно и не дергайся. Больно не будет.

Ох-х-х-х…

Как я не любил эту фразу… как не любил! Каждый раз в своей жизни, если я слышал «больно не будет» — было больно. Даже не так. Было ОЧЕНЬ больно. Особенно мне запомнился случай в детстве в стоматологическом отделении, когда врач-дантист пообещал мне, что рвать зубы будет не больно.

Надеюсь, в гробу тебе спится спокойно, старый лжец!

* * *

Виктор Андреевич Громов опустил широкие ладони на грудь эльфа, тяжело ходившую под мокрой рубахой, прикрыл глаза и потянулся к состоянию, которого не знал сорок лет. Открыв глаза, он перевел зрение на магический спектр, и краски ушли из комнаты разом.

Радость поднялась в тот же миг и оказалась такой сильной, что старик на секунду забыл про больного под собственными руками. Сорок лет он дышал вполсилы, обходясь крохами энергии, случайно осевшими в пересохшем источнике. Теперь магия шла по нему густо, толкалась изнутри и просилась наружу, возвращая ощущение молодости, и губы сами расходились в улыбке.

Громов заставил себя вернуться к телу, и вгляделся в тонкую изнанку чужого организма. Под солнечным сплетением эльфа горел плотный сгусток света, психея, вместилище души разумного существа. Свет отдавал зеленью. От ядра во все стороны расходились тончайшие каналы, повторявшие нервную систему и добавлявшие к ней свое. Эфирные волокна оплетали каждый внутренний орган, пульсировали в такт сбивчивому сердцу и подавали в измученное тело жизненную силу, которой сейчас не хватало даже на то, чтобы держаться.

Он поднял взгляд выше светящегося шара, к грудной клетке, и опыт коронера, набитый за десятилетия в феодосийской прозекторской, взял верх над восторгом вернувшегося мага. Слух ловил влажный клекот на выдохе. Ладони держали жар лихорадящего тела. Каналы, проходившие сквозь губчатую ткань легких, оказались стянуты в черные пульсирующие узлы, и нижние доли не работали вовсе. Двусторонняя пневмония ела эльфа изнутри, слепляя альвеолы и запирая дыхание, так что воздух едва доходил до крови, а, соответственно, плохо снабжал органы.

Дальше оказалось хуже. Наметанный взгляд выцепил в кровяном русле мелкие темные крупинки, которые разносило по всему телу. Сепсис. Зараза вышла за пределы дыхательных путей, травила кровь продуктами распада и подтачивала органы один за другим, подводя эльфа к черте, за которой уже не помогает ничего.

Вдоль позвоночника прошел холодок. За четыре десятка лет, минувших с ухода магии, Громов не исцелил ни одного живого существа и растерял ту невеликую практику, что имел. Читать старые трактаты и перебирать воспоминания бессонными ночами он мог сколько угодно, только сейчас под ладонями лежала настоящая жизнь, висевшая на волоске. Он вдохнул поглубже, отогнал сомнения и надавил ладонями на влажную ткань, выводя наружу эфирные руки. Невидимые пальцы прошли сквозь кожу и ребра, не встретив сопротивления, и опустились в самую середину черноты.

Первый узел на правом легком поддался не сразу. Болезнь сопротивлялась, будто приходилось распутывать клубок умных змей, что не хотели расходиться, и Громов принялся разнимать искореженные волокна по одному, возвращая каждое на положенное природой место. Сплетения расходились, и через несколько минут каналы выпрямлялись, вымывая из ткани все, что скопилось там за дни лихорадки. С левым легким пошло быстрее, так как руки находу вспоминали работу.

Покончив с органами, Виктор Андреевич приоткрыл заслонку собственного резерва и пустил силу прямо в кровь больного, выжигая плавающие крупинки. Вот тут он и понял, чего стоит сорокалетний перерыв. Опытный маг работает тонко, а Громов чувствовал себя новичком, впервые допущенным до живого человека. Энергия рвалась толчками, шла слишком широко и грозила перегрузить ослабленное тело, которому хватило бы и малой доли. Держать ее в узде приходилось голым усилием, выжигая заразу по крупинке и не задевая здоровое.

Пот скатывался по вискам и собирался за воротником рубашки, пока в крови больного не растаяла последняя темная точка. Громов вытянул эфирные руки из чужой груди и оглядел сделанное: каналы эльфа светились ровно, не оставив в себе ни единого маленького черного узелка.

Он прислушался к себе, измеряя объем резерва, и понял, что ушла примерно половина того, что удалось собрать на просеке. На вторую жизнь оставшегося хватало с запасом, и это было сейчас самым важным.

Убедившись, что спасенный дышит сам, Громов свернул магическое восприятие, моргнул пару раз и вернул комнате цвет и объем. Эльф дышал глубоко и ровно, как спит здоровый человек. Хрипы и свист, терзавшие его легкие последние дни, пропали. Виктор Андреевич вытер лоб тыльной стороной ладони, широко улыбнулся и повернул голову к дозорному, ждавшему в двух шагах.

— Ну, кажется, все прошло хорошо, — произнес Виктор Андреевич мягким и невероятно довольным голосом. — Где же наш второй пациент?

* * *

Стоя в паре шагов от кровати, я, затаив дыхание, наблюдал за Виктором Андреевичем, который положил ладони на тяжело вздымающуюся грудь эльфа. Его лицо, до этого момента казавшееся мне вполне обычным и даже немного усталым, внезапно преобразилось, став предельно сосредоточенным и строгим, а густые брови нахмурились, образуя глубокую складку над переносицей.

Глядя на него в упор, я заметил, как зрачки Громова расширились почти на всю радужку точно так же, как это случилось недавно на лесной просеке, и в этом застывшем взгляде появилось нечто такое, от чего мороз пошел по коже. Смотрел он особенным образом, словно его взор, игнорируя физическую оболочку, смотрел сквозь него.

Медленно водя головой из стороны в сторону и явно изучая скрытую от меня анатомию пациента, Громов напоминал старого часовщика, пытающегося по звуку и тончайшим вибрациям определить поломку в часовом механизме.

Дальше началось то, что заставило меня усомниться в собственной адекватности. Краснота, еще несколько минут назад пылавшая на скулах эльфа и делавшая лицо похожим на спелый томат, стала уходить.

Невыносимый жар, исходивший от больного и ощущавшийся даже на расстоянии вытянутой руки, точно от раскаленной печи, явно сходил на нет. Я видел, как мертвенная синева, плотно окутывавшая губы контрабандиста, исчезает без следа, а прерывистое, поверхностное дыхание, сопровождавшееся доселе пугающими хрипами и влажным клекотом, внезапно выровнялось и стало глубоким.

Эльф, почувствовав облегчение, блаженно прикрыл глаза и окончательно расслабился, оседая на подушке так легко, словно из его тела разом вынули всю мучившую доселе боль. Наблюдая за этим преображением, я ловил себя на мысли, что передо мной теперь лежит не умирающий бедолага, а просто очень крепко спящий человек, который метался в кошмарах, а теперь наконец-то спокойно уснул.