Коновал. Том 2 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 14

Матвей засмеялся.

— Точно. Осип потом полгода ему это припоминал.

— А что случилось? — спросил я.

Еремей устроился пониже, где жар переносился легче.

— Осип лежит возле дороги со стрелой в бедре, орет на весь обоз. Кобыла рядом кровью исходит и на ногу почти не встает. Мы думали, ты к Осипу кинешься, а ты сперва к ней полез. Перетянул выше раны и тряпку наложил. Меня держать заставил. Осип с земли матерится: мол, совсем одурел, человек рядом лежит. А ты ему и говоришь: «Раз ругаться силы есть, минуту потерпишь. У кобылы кровь ручьем идет».

Фрол хохотнул:

— Осип после этого еще громче орать стал.

— Зато дождался, — сказал Еремей. — И кобылу довели. Потом ты уже ему смотрел раны.

История мне понравилась.

Фрол тем временем добрался до ковша и плеснул на камни столько воды, что дышать стало тяжело. Матвей прикрыл лицо ладонью.

— Фрол, меру знай. Нам еще отсюда своими ногами выходить.

— Так мыльня для того и топится.

— Ага. Шкуру-то свою здесь оставлять не надо.

Фрол поворчал и поставил на место ковш. Какое-то время мы просто мылись. Еремей растирал плечи щелоком, Матвей парил ноги. Я осторожно прошелся веником по спине и бокам, поберег обожженную ладонь. Наконец отмыл с себя гарь, к запаху которой за последние дни почти привык.

Когда сели передохнуть, Матвей заговорил про знакомого с другого конца Москвы.

— У Гришки Коптева мерина забрали под государеву службу. Рыжий такой, в теле. Хороший конь был, ходкий. Брат его весной собирался на нем пахать, своего коня у них на всю работу не хватает. Теперь либо у соседа просить, либо другого искать, а за хорошего коня нынче такую цену ломят, что Гришка только руками развел.

Еремей выжал воду из убруса и добавил:

— У моего шурина двое с обозом ушли. Осенью один конь вернулся на трех ногах, второго там оставили. Тоже теперь думают, чем весной землю поднимать.

Фрол на этот раз промолчал. Я тоже ничего не сказал.

В царевичевой конюшне вместо потерянного мерина просто привели бы другого из соседнего ряда. У Гришки Коптева на том же мерине собирались весной пахать, потом возить дрова и зерно. Если коня не станет, работу все равно придется делать, только уже на чужой лошади, за которую тоже надо платить.

Матвей спросил:

— А у тебя теперь сколько людей при конях?

— После отбора еще смотрим. Нескольких Иван Иванович хочет весной посылать с поручениями дальше Москвы. Мне велено научить их хотя бы коня в дороге не загонять.

Еремей покосился на меня.

— Это полезно. На подводной службе такого насмотрелся. Один торопится, седло за день ни разу толком не снимет. К вечеру спина сбита до мяса, а он удивляется, чего конь под седло идти не хочет.

— И дальше едет?

— Если приказано — едет. Потом уже ищут другого коня.

Матвей тоже вспомнил:

— Был у нас один. После перехода коня мокрого под навес поставил, сам пошел есть. Ночью подморозило, утром тот кашляет. Мужик еще сердился, что лошадь подвела.

Я прикидывал, чему из этого можно научить за несколько дней. Коновала из служилого не сделать, да это и не надо было. Пусть утром осмотрит ноги и спину, после перехода даст животному отдышаться и высохнуть. Подпругу проверять тоже надо, иначе натрет до крови. А если конь захромал или закашлял, это нельзя оставлять без внимания. Для таких привычек не нужен особый дар, коня сбережешь и на хитрые лекарства тратиться не придется.

Еремей, похоже, понял, о чем я думаю.

— Если учить будешь, сперва заставь их седло каждый раз снимать и спину смотреть. Молодой думает, раз конь идет, значит, все ладно. А потом снимает седло — там живого места нет.

— Начну с этого, да.

Матвей усмехнулся.

— Вот и хорошо. А то опять всех коновалами сделать захочешь.

— Мне одного Тереха пока хватает.

Фрол тут же протянул руку к ковшу, но Матвей успел перехватить его за запястье.

— Хватит. И так жару через край.

— Камни остывают.

— Пусть остывают. Нам еще одеваться.

На этот раз Фрол не стал спорить. Мы смыли щелок и облились прохладной водой. В сенях быстро одевались, рубаха после мыльни казалась ледяной, да и сапоги на холоде успели выстыть.

Матвей затянул пояс.

— Ты к Марье собирался. Если корову обещал посмотреть, иди сейчас. До ее двора близко, люди еще не спят. Утром тебя опять при конюшне прихватят.

Я выглянул наружу. Во дворе было темно, в доме Рудакова еще жгли огни.

— Схожу.

Еремей надел шапку и поправил ворот.

— Тогда здесь разойдемся. Мы к Яузе пойдем, тебе в другую сторону.

У ворот они свернули к своей улице, а я пошел знакомым переулком к Марьиному двору. За высоким забором впереди еще светили в маленьком окне.

Добрался быстро, после мыльни на улице было особенно холодно: лицо стянуло, на бороде выступила изморозь. В переулке почти никого не осталось, только у одного двора мужик затаскивал под навес сани, да дальше по улице кто-то колол дрова при свете из раскрытой двери.

Собака выскочила из-под сарая и гавкнула пару раз. Потом подошла ближе, долго обнюхивала сапоги. В прошлый приход она держалась настороженно и не подпускала меня к крыльцу, сейчас постояла рядом и отошла к стене.

Марья сама открыла ворота.

— Дошел-таки.

Сказала и сразу повернула к хлеву.

— Рябухе получше. Митька с ней возится, я вечером додаиваю. Сам увидишь.

В хлеву светили лучиной. Митька сидел возле коровы на низкой скамейке и выбирал из подстилки мокрую солому. При моем появлении поднялся и отставил вилы к стене. Он поздоровался, пожирая меня глазами.

— Дядь Арсений, глянь ее. Ест хорошо, жвачку жует. И молока побольше стало. Только когда эту сторону дою, под конец ногой переступает.

Рябуха стояла у яслей и спокойно тянула сено. Я подошел сбоку, провел рукой по шее и дальше по боку. Шкура теплая, дыхание ровное. Пока я осматривал корову, Митька продолжал рассказывать:

— Утром она почти всю воду выпивает, вечером меньше. Навоз обычный. Вымя сперва было твердое, теперь мягче. Я выдаиваю, пока стоит спокойно, а как хвостом начинает хлестать и ногой переступать, перестаю. Мать потом еще подходит.

— Часто подходишь?

— С утра и днем, потом вечером. Иногда еще перед сном.

Марья стояла у прохода.

— Жалко ему ее. Я велю сдаивать дальше, а он боится, что больнее сделает.

— Может и больно, — сказал я. — Только если молоко там оставлять, вымя сильнее распирает. Подходи чаще, сдаивай понемногу. Дернулась — дай постоять, погладь ее. Потом продолжишь. Через силу за один раз все вытягивать тоже ни к чему.

Я прощупал вымя, ничего страшного вроде нет. Рябуха все это время жевала, лишь пару раз переступила задней ногой. Ела она хорошо, вымя стало мягче. Пока поводов тревожиться я не находил.

Пеструха в соседнем стойле потянулась ко мне и обнюхала рукав. Потом попыталась достать губами край пояса. Молодая, крепкая корова, шерсть ровная, на аппетит тоже жаловаться не приходилось. Раз уж пришел, я осмотрел и ее. Провел рукой по спине, проверил ноги. Вымя и слизистые тоже были в порядке.

— С этой ничего делать не надо, — сказал я.

Митька заметно обрадовался.

— Я говорил матери, что Пеструха здорова.

— Давай ей сено и воду, подстилку меняй.

Марья подошла к молодой корове и поправила сено в яслях.

Спустя десять минут мы вышли из хлева. После тепла во дворе сразу стало зябко. Собака поднялась у крыльца и подошла ко мне. Понюхала руку и больше интереса не проявила.

Марья задержалась у двери.

— Ты ел после полудня?

Кроме пары кусков хлеба перед мыльней, я сегодня больше ничего не ел.

— Толком нет.

— Тогда заходи. Щи остались, каша есть. Раз уж добрался, поешь по-человечески.

В доме было тепло. Митька первым снял тулуп и сел за стол. Марья достала из печи горшок, поставила передо мной миску. Я успел съесть несколько ложек.

Говорили о хозяйстве. Митька рассказал, сколько сена осталось. Марья спросила про Пеструху; я объяснил, что весной переводить корову с зимнего корма на молодую траву лучше постепенно. Потом она вспомнила прохудившуюся крышу над хлевом и решила до оттепели позвать плотника.