Коновал. Том 2 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 13

Он помолчал и добавил уже мне:

— В Александровской слободе конюшни больше этих, и лошадей там куда больше. Весной поедешь со мной. Пройдешь все хозяйство и скажешь, что там стоит поменять.

Глава 5

Впервые за несколько дней я вернулся к себе засветло. Плотники разошлись. Старший конюх занялся вечерней раздачей корма, а Терех увел двух помощников смотреть старого мерина, которому опять натирала подпруга. До утра в конюшне можно было обойтись без меня, и к этому я уже успел отвыкнуть.

Я снял рукавицы и осмотрел ладонь. Ожог после пожара заживал: кожа возле большого пальца оставалась розовой и чувствительной, зато можно было свободно работать рукой. Гораздо хуже обстояло дело с одеждой. Кафтан и рубаха до сих пор отдавали гарью. Пропахли даже волосы, хотя лицо и руки я тщательно мыл.

На запах первым пожаловался Матвей.

Он пришел вместе с товарищем, едва я успел поставить на стол свечу. Оба были в теплых кафтанах, на плечах еще лежали мелкие крупинки снега.

— Арсений, ты так и ходишь после пожара? — Матвей остановился у двери и посмотрел на меня с таким эмоциональным выражением, что я даже удивился. — От тебя гарью несет. У Рудакова нынче мыльню топили, Фрол нас во дворе ждет. Собирайся, пока хозяин своих людей туда не пустил.

— Руки и лицо я мыл.

— Руки он мыл, — Матвей вздохнул и повернулся к Еремею. — Еще скажи, что рубаху снегом протер.

Еремей прошел к лавке и снял рукавицы.

— Спорить с ним смысла нет. Если человеку несколько дней некогда вымыться, значит, его надо просто отвести.

Они оба говорили так, словно решение приняли до прихода ко мне. Возражать я особо и не собирался. После нескольких дней среди золы и сырого дерева хотелось наконец смыть с себя всю грязь. Навозом и лошадиным потом я успел пропахнуть не меньше, чем гарью, так что в баньку действительно надо сходить.

Пока надевал кафтан, вспомнил Марью.

Я обещал заглянуть и посмотреть Рябуху, а я каждый вечер занимался то плотниками, то новыми людьми. Потом еще записи писца… Про сестру и не вспомнил.

— Мне еще к Марье надо. Обещал же корову посмотреть.

Еремей посмотрел на маленькое окно: за ним уже смеркалось.

— До ее двора отсюда близко. После мыльни решишь. Если поздно станет, с утра зайдешь.

Я затянул пояс и пошел с ними. Взял с собой котомку чистых вещей.

Фрол ждал под навесом, переминаясь с ноги на ногу. При нашем появлении сразу направился к воротам.

— Я уж думал, Сухого в конюшне привязали. Еще немного — борода инеем возьмется.

— Меньше языком работай, быстрее дойдем, — ответил Матвей.

Фрол послушался примерно на полминуты.

На улице темнело быстро. За день снег под ногами утоптали до твердой корки, возле колодцев и водовозных бочек попадался лед. У одного двора женщина несла два ведра, и мне пришлось пропустить ее на узком месте между санями и забором. Под навесом стояла гнедая лошадь после работы. Ее растерли соломой и накрыли, вторая стояла рядом.

Я засмотрелся на них. Профдеформация никуда не делась. В XXI веке я точно так же мог посреди разговора перестать слушать человека, если за его спиной собака вела себя неестественно. Здесь животных было столько, что я постоянно присматривался к их ногам и дыханию. Заодно проверял, как подогнана сбруя, что лежит в кормушках.

Фрол окликнул меня:

— Опять коня разглядываешь. Ты теперь мимо лошади спокойно пройти можешь?

— Могу-могу… если с ней все хорошо.

Матвей усмехнулся. Мы свернули на более узкую улицу, где за высокими заборами стояли богатые дворы. Мужики заносили дрова под навесы и убирали сани от ворот. Кто-то заталкивал в сарай телегу, оставшуюся с осени. Зимой с работой во дворе приходилось торопиться: что не успел при свете, то либо делай с лучиной, либо откладывай до утра.

Двор Фомы Рудакова оказался просторным, с хорошим жилым домом и двумя сараями. Мыльню, как здесь называли баню, поставили в глубине, подальше от остальных построек. Матвей вошел уверенно, как человек, который бывал здесь много раз. Хозяин на глаза не попался; нас встретил пожилой дворовый. Он принял несколько монет и предупредил, что через час придут люди самого Фомы.

Фрол оглядел мыльню и сразу вспомнил старую историю.

— Вот здесь тебя однажды и оставили спать.

Я посмотрел на него. Такое ощущение, что мои «друзья» пытаются пробиться к памяти Сухого, видимо Матвей много чего наплел про тот удар Грозного.

— Меня?

— Кого же еще. Вернулись тогда от литовского рубежа, ты трое суток почти глаз не смыкал. Зашел мыться, да в сенях и уснул. Матвей тебя растолкал, а ты только про коня спросил.

Матвей стаскивал сапоги.

— Здесь он уснул, на лавке, когда помылся. И про коня велел, чтобы утром ноги посмотрели. Жеребец тогда о камень подошву набил.

Фрол махнул рукой.

— Один черт, поднять тебя никто не смог. Тулупом накрыли и ушли. Хозяину, правда, заплатить пришлось. К обедне сам объявился.

Еремей тихо рассмеялся.

— Зато коня первым делом проверил.

Я этого случая совершенно не «помнил». Дорога с жеребцом были мне так же незнакомы, как сам Рудаков. Расспрашивать дальше не стал: для них это была старая смешная история, одна из многих, которые с человеком случаются за жизнь. Запомнил еще кое-что о прежнем Арсении: тот, похоже, доводил себя службой до состояния загнанной лошади, а потом первым делом волновался о своем коне.

В сенях было прохладнее, чем в самой мыльне. Мы оставили там верхнюю одежду и сапоги, взяли чистые убрусы. За дверью было жарко, пахло мокрым деревом. Щелок тоже приготовили.

Внутри все оказалось просто. В углу стояла печь, над ней грели камни. Вдоль стен — широкие лавки, возле них — кадки с горячей и холодной водой. Фрол первым взял веник и проверил листья.

— Хозяин нынче веников не пожалел.

Матвей налил в деревянный ковш воды и предупредил:

— На камни сразу много не лей. После тебя дышать нечем.

— Стареешь.

— А ты ума не набрался.

Еремей усмехнулся и принялся развязывать рубаху. Я тоже разделся и положил одежду на край лавки. Руку вдруг задержал на левом боку.

При боковом свете лучины старый рубец был виден гораздо лучше. От нижних ребер до живота кожа заросла неровной широкой полосой, по краям ее стянуло. Такое ножом вскользь не оставишь. Ударили глубоко, и человеку, которому принадлежало это тело, тогда сильно повезло. Раньше не обращал внимания, по быстрому сполоснулся, обтерся и оделся. А тут…

Я провел пальцами рядом со шрамом, прикинул направление старой раны.

Матвей развязывал пояс.

— Это под Торопцом тебя достали.

— Давно это было?

Он сел на нижнюю лавку и зачерпнул из кадки немного воды. Матвей с какой-то грустью посмотрел на меня, будто сдерживая себя от досады на мою память.

— Года четыре назад, может, пять. Одного служилого искали. Людей государевых порезал, потом двоих своих прихватил и в лес ушел. Велено было живым взять. Ты первым к нему в избу полез, там и получил. Ножом под ребра он тебя достал, прежде чем мы его скрутили.

— Много крови было?

— Хватало. Ты все твердил, что сам доедешь. Доехал, только лекарь потом тебя на лавку уложил и два дня вставать не давал.

Фрол усмехнулся.

— А Матвей ругался, что тебя проще связать, чем заставить лежать.

— Ругался, — отозвался тот. — Человеку живот распороли, а он лошадь требует седлать.

Судя по направлению рубца, удар пришелся вдоль брюшной стенки; полосни тот служилый чуть глубже, прежний хозяин этого тела мог до Торопца и не добраться. На правом плече тоже виднелся старый след, широкий и неровный, только расспрашивать обо всех отметинах подряд мне не хотелось.

Еремей вспомнил еще один случай.

— Под Коломной Осипа тогда стрелой зацепило, а у его кобылы ногу об воз рассекло. Вот тут Сухой совсем Осипа обидел.