Этикет для убийц и влюбленных - Фицджеральд Хили Анна - Страница 9

– Если бы ты была на вечеринке, а там кто-то умер, ты бы что сделала?

Я устраиваюсь поудобнее, прижав к уху телефонную трубку. Уголок с шезлонгом из потертого желтого бархата, прячущийся под защитой старой кедровой лестницы, – идеальное место, чтобы шептаться о скандалах. На подлокотники из розового дерева, увитые резными виноградными лозами, удобно ставить и телефон, и чашку чая.

– Это гипотетический вопрос? – Я слышу, как Дебби ухмыляется.

– Нет, – виновато отвечаю я.

Уже десять утра, и я официально ничего не делаю. Сижу в пижаме, машинально наматывая на палец телефонный шнур, а «бьюик» Виктора томится где-то в полутора милях отсюда.

– Но я никого не убивала. Честное слово.

– Это только пока, людоедка.

– Увы, тебя ввели в заблуждение. Я не шлюха[6] и не каннибал.

– Ооо… «шлюха» – это просто восторг, – откликается Дебби.

Одна из причин нашей дружбы кроется в том, что она, как и я, без ума от старинных словечек. Она выделялась среди прочих девушек в Эшбернском лингвистическом институте – те лишь хотели получить бумажку об образовании, а потом выйти замуж. Дебби специализировалась на библиотечном деле, а я ударилась в лингвокультурологию, но обе мы грешили тем, что тайком притаскивали вино в общагу. После выпуска она устроилась в одну из самых престижных библиотек в стране, а я оттачиваю умение подшивать джинсовые комбинезоны. При этом она почему-то не считает меня неудачницей и верит в мои силы больше, чем я сама. Наша дружба сродни этому самому шезлонгу – такая же проверенная, видавшая всякое, в самый раз для горячих сплетен.

– Но есть один парень… – Я понижаю голос, чтобы не услышали бабушка с дедушкой.

– Настоящий? – уточняет Дебби. Это поражает ее сильнее, чем убийство.

– Думаю, да, – отвечаю я, хотя уже сама в этом не уверена. По всем параметрам выходит, что Эйвери – это какая-то аномалия. – У него и мозги, и манеры, и чувство юмора, и при этом его не назовешь пугалом.

Я продолжаю крутить телефонный шнур и задумываюсь о типичной голубой мечте Новой Англии. Я – обычная девушка в пижаме в горошек, которая слишком серьезно восприняла сказку о несуществующем принце. Двадцать шесть – самый подходящий возраст для таких курьезов. Только мужское население нашего городка в массе своей меня не вдохновляет. У иной рыбы в бухте уровень интеллекта выше, чем у здешних холостяков. Я ищу не таких, как они, и я им тоже даром не нужна. Порой кто-то приглашает меня в кино или угощает пивом, но в такие дни мне больше всего хочется поскорее вернуться домой и остаться наедине со своими книжками. Лечь в постель с героями, которые на самом деле покоряют меня.

– И он настоящий, что самое важное… – повторяет Дебби. – Так ты расследуешь это убийство?

– Именно это я и обдумываю. – Я разглядываю телефон, взвешивая все «за» и «против». – То ли преступление распутывать, то ли ногти красить. Больше мне сейчас заняться нечем.

– Первое, что нужно детективу, – это тренч, – сообщает она.

Вообще-то Дебби работает в библиотеке Хейдена при Массачусетском технологическом институте в Бостоне, но лето проводит в исследовательском центре и, кажется, скучает по развлечениям.

– Надо завести модный пиджак, в котором ты будешь смотреться и элегантно, и устрашающе.

– Валяй дальше, я записываю.

– Пункт второй – темный кабинет. Представь только ветхое кирпичное здание со сломанными жалюзи, и чтобы внутри все покрывал толстый слой пыли. Можно добавить несколько немытых кружек с кофейными разводами и пару пустых бутылок из-под виски. И привыкай к напиткам покрепче, рислинг тут не прокатит. Скелеты в шкафу тоже понадобятся. Нет у тебя криминального прошлого? Или какой-нибудь редкой болезни? Или вдруг ты из армии дезертировала? А, знаю! Ты азартный игрок, и еще у тебя случаются помрачения рассудка, но…

– Дебби! – Я плачу от смеха, а подо мной жалобно скрипят старые пружины. – Я тебя спрашиваю, как преступление расследовать, а не как сниматься в фильме-нуар.

– А есть разница? – Для пущего драматического эффекта она бросает трубку – и тут же перезванивает снова.

Альфред Хичкок сильно усомнился бы, что я гожусь на роль матерого детектива. Мой желтый прогулочный велосипед слишком бросается в глаза, а рассеянная улыбка навряд ли внушит трепет убийце. Я приезжаю, чтобы забрать дедушкин «бьюик», загружаю велосипед в кузов, а потом подхожу к воротам. Прищурившись, разглядываю возвышающийся за ними особняк.

Вебстер-коттедж погружен в сон. Задернуты шторы, наглухо закрыты двери, в саду ни души. Я берусь за железные прутья ограды и поражаюсь, до чего же они холодные.

На обратном пути я прокручиваю в памяти события вчерашнего вечера. Пирамида шампанского. Алые ногти Гертруды, стискивающей в руках хрустальную пепельницу. Дикарь в холле, тот самый, с волосатой грудью под расстегнутой рубашкой. Туман, клубящийся над носом катера Эйвери. Флоренс, вертящаяся на танцплощадке. Кровь Гертруды, живописно стекающая на мятно-зеленый ковер. Усы ее спутника, похожего на торговца подержанными автомобилями. Уж не его ли послание попало ко мне? Как такое вообще возможно – получить письмо и обручальное кольцо, адресованные незнакомке, и на следующий же день увидеть ее убитой?

Я подъезжаю к дому, прячу ключи от машины в карман дедушкиной куртки и ретируюсь в спальню. «Нортенгерское аббатство» не имеет ничего общего с Вебстер-коттеджем. Я закутываюсь в одеяло и разглядываю абрис Джейн Остен на задней стороне обложки. Таинственная, цепко подмечающая детали, работающая на износ – вот из кого получился бы великий детектив. Все ее книги написаны по одной схеме: флирт, слухи, романтическое фиаско. Потом вялое расследование, преподнесение истины на серебряном блюдечке и предложение руки и сердца. Если бы Остен разгадывала убийство, с чего бы она начала?

Я слезаю с кровати и достаю щипцы для завивки. По всей видимости, она бы начала со сплетен. В каждом слухе таится крупица правды, и героини Остен докапываются до нее, хлопая ресницами и восклицая: «Кто бы мог подумать!» Убрав книгу в сумку, румяню щеки и берусь за дело.

Первая остановка – у самого въедливого человека в городе, и это мой дедушка. Я застаю его сгорбившимся над кухонным столом, в компании радиоприемника, газеты и чашки кофе «Фолджерс».

– Машина Майк Браво семьдесят два, как слышите? – гудит приемник. – Не упоминать красный мяч, если зайдете в клуб десять-сорок два. Приказ шефа. Прием.

– Вот черт, где же мой блокнот с шифром? – ворчит Виктор, плетясь в коридор в своих стоптанных кожаных шлепанцах.

Приемник снова вибрирует.

– Машина Майк Браво, как слышно?

Кожаный футляр весь помят и протерт от прикосновений дедушкиных пальцев.

Я кошусь на выпуск «Бангор дейли ньюз», но там ни слова о Гертруде – только статья под заголовком «К чертям собачьим» про коробку со щенками, найденную у федеральной автострады. Я отступаю, пропуская Виктора, когда он бредет обратно с брошюрой в руках, покрытых старческими пятнами.

– Виктор, вчера по радио ничего необычного не передавали? – спрашиваю я, глядя, как он листает блокнот на пружинках.

Ради сохранения некоторой самостоятельности я называю бабушку с дедушкой по именам – пусть они будут компаньонами, а не опекунами. Они сами, правда, от этого не в восторге.

– Нет! – Густые, как заячий мех, брови сходятся к переносице. – Хотя был один угон автомобиля. «Бьюик седан» 1955 года выпуска увели у старика прямо от дома. Черт знает что в этом городе творится!

– Извини, мне нужно было кое-куда съездить.

Кустистые брови раздраженно шевелятся.

– Это код десять-тридцать семь, Билли. Поостерегись.

Виктор терпеть не может, когда я беру его машину. Он листает полицейскую брошюру, а я шарю по буфету в поисках чего-нибудь съестного.

– Еще какие-нибудь коды прошлым вечером были? – спрашиваю я, жуя соленое печенье.