Этикет для убийц и влюбленных - Фицджеральд Хили Анна - Страница 8

Пошатываясь, я выбираюсь из ванной и тут же налетаю на одного из швейцаров. Вскрикнув, отшатываюсь с виноватым видом. У него дежурная улыбка и маленький шрам на левой щеке. Я трясущейся рукой указываю ему на гостиную и кидаюсь прочь.

Как бы мне хотелось сбежать и где-нибудь спрятаться! Но это, наоборот, только привлекло бы внимание, и я, словно в тумане, бреду к французскому окну и выхожу в сад. Хватаюсь за фуршетный столик и делаю вид, будто ничего не произошло, а сама хочу одного: чтобы залитый кровью шелковый ковер и изумленно приоткрытый рот Гертруды выветрились из моей памяти. Внезапное появление вдовы, опирающейся на руку Эйвери, заставляет меня вздрогнуть.

– Обычный обморок, – доверительно сообщает она. – Этот юноша – просто сокровище.

Из глубины дома доносится крик, и все взгляды обращаются в ту сторону. Повар откладывает свою лопаточку:

– Слышали…

Его прерывает новый крик, еще громче прежнего. Горничная выбегает из дома и замирает на верхней ступеньке. У нее кожа оливкового оттенка, блестящие темные волосы собраны под легкую кружевную наколку. Она вопит в третий раз, а потом трясущимся подбородком указывает куда-то в глубину дома. Я ощущаю укол безотчетной ревности: вот, оказывается, как надо это делать.

Солидного вида господин в костюме в тонкую полоску (уж не отец ли Эйвери?) поднимается по ступеням, благодарит присутствующих за визит и желает всем bonne nuit. Двое из прислуги становятся на страже по обе стороны французского окна, а квартет затягивает прощальный марш. Кто-то оставил на фуршетном столике маленький букет для корсажа. Я обрываю на нем лепестки, следя, как пара горничных провожает гостей к машинам. Во всем этом действе есть что-то театральное, как будто его отрепетировали заранее.

Официант подгоняет меня, и я нехотя плетусь следом за расходящимися гостями, оставляя за собой цепочку смятых лепестков. Каблуки то и дело цепляются за булыжники подъездной дорожки. Передняя дверь приоткрыта, из-за нее пробивается и манит к себе янтарный свет.

Я должна уйти.

Надо последовать за остальными гостями и вести себя как обычно. Вернуться домой, почистить зубы, переодеться в пижаму и притвориться, будто этим вечером ничего не случилось.

Но ноги уже несут меня в противоположном направлении. Темно-синий ковер уже не назвать безупречным, когда я заглядываю в дом, он весь в пыли и в грязи.

– Билли!

Эйвери сидит на ступеньках с бокалом пива в руке, рукава его серого блейзера закатаны. Мгновение поколебавшись, я подсаживаюсь к нему. Вдвоем мы смотрим, как подъезжает полицейская машина и из нее выбегают двое копов. Я отпиваю глоток пива. Бокал до сих пор держит холод.

– Это действительно произошло? – спрашиваю я. Весь сегодняшний вечер кажется нереальным, чтобы не сказать больше.

Порой трудно провести грань между вымышленным миром и фантазиями о мире реальном. В урду есть для этого слово goya – «как будто бы».

Эйвери как-то странно косится на меня.

– Да, конечно. А почему ты спрашиваешь?

Признание, что я теряю связь с реальностью, не прибавит мне притягательности, так что лучше сменить тему.

– Может, и нехорошо так говорить, но Гертруда как будто напрашивалась на неприятности. Я видела, как она сегодня вечером изменяла своему ухажеру.

Эйвери усмехается:

– Тоже мне сенсация.

Несколько полицейских осматривают место происшествия. С кем-то из них я вместе росла, кто-то перебрался сюда недавно. С офицером Люком Блэквудом мы учились вместе в старшей школе. Он машет мне рукой, обматывая колонны сигнальной лентой. Наш бессменный заместитель шерифа, Гордон Эбботт, плетется мимо, орошая мраморный пол каплями пота. В гостиной мигает фотовспышка, там снимают место преступления. По всему дому разносятся крики. У меня перехватывает дыхание: Усача выводят в наручниках. Он выворачивается из рук полицейских, усы нервно подергиваются. Когда его выталкивают в двери, мы с Эйвери одновременно тянемся к пиву. Когда наши пальцы соприкасаются, меня будто бьет током. Я в изумлении смотрю на него, и он отвечает смущенным взглядом.

– Как по-твоему, кто подозреваемый? – Вопрос возникает сам собой.

Эйвери саркастически приподнимает бровь.

– Билли, это может быть кто угодно.

У меня вырывается смешок, и проходящий мимо полицейский сверлит меня взглядом.

– Даже я?

– Нет, ты – вряд ли, – задумчиво произносит он, пригубив пиво.

– Мне нужно поговорить с полицией? Или…

– Отец даст им список гостей. Они сказали, что всех допросят, когда тут разберутся, – объясняет Эйвери.

Заместитель шерифа Эбботт спотыкается о верхнюю ступеньку, роняет рулон сигнальной ленты и громко стонет, когда тот разматывается.

– Но на это уйдет какое-то время.

Видение в шелках персикового цвета скользит по ступеням. Это женщина неопределенного возраста, которой может быть и тридцать пять, и шестьдесят. Она устремляет взгляд на Эйвери, промокая глаза платком, а потом ее рука замирает над его головой. Уж не собирается ли она взъерошить ему волосы? Но вместо этого она роняет платок. Ну да, здесь ни до чего не дотрагиваются. Включая друг друга. За ее спиной появляется мужчина в льняном костюме.

– Куинн, тебя что, в сарае воспитывали? – Он поднимает платок, машет им вслед удаляющейся женщине, а потом, сдвинув седеющие брови, поворачивается к Эйвери: – Ты тут чем занимаешься, сынок?

– Проматываю семейное состояние, – откликается тот, пожимая плечами.

– Почему не обзваниваешь каждого, кто работал сегодня? Иди сей же час свяжись с адвокатом – или ищи себе другую семью. – Мистер Вебстер прожигает Эйвери взглядом и удаляется вверх по ступеням.

– Он очень любезен, – замечаю я, когда отец Эйвери оказывается вне пределов слышимости.

– Еще один день в раю, – бормочет Эйвери, покачивая головой, а потом удивленно смотрит на часы. – Билли, ты что здесь делаешь? Уже совсем поздно!

Я закусываю губу.

– Я тот самый Последний гость.

В книге Эми Вандербильт по этикету этой теме был посвящен целый раздел.

В его глазах вспыхивают искорки.

– Худшая оплошность за весь вечер. Ты живешь в городе? Можно тебя подвезти?

Я почти перестаю дышать.

– Но… Да, конечно!

Эйвери рассеянно кивает, а потом кричит, обращаясь к кому-то внизу:

– Хейес, ты не отвезешь эту юную леди домой? Она, кажется, живет где-то там. – Взмахом руки он указывает куда-то на восток.

– Значит, не ты меня подвезешь? – Я не могу скрыть разочарования.

Между тем в холле появляется Хейес. Это тот самый мужчина с «помпадуром», который подавал пунш.

– По-моему, убегать с места преступления не рекомендуется, – хмыкает Эйвери.

Хейес выводит меня на стоянку и распахивает дверцу голубого «мерседеса». Я устраиваюсь внутри, мрачно глядя в темное окно.

Пока дворецкий везет меня домой, я ломаю голову над проблемой Гертруды. Да, она – определенно проблема. Не странно ли, что на днях я получила адресованное ей любовное письмо? Еще как странно. Хотя теперь, увидев ее воочию, я не могу отделаться от ощущения, будто знала ее годами. Я будто вижу наяву, как она стоит среди орхидей со своей ментоловой сигаретой, готовая запустить пепельницей в Усача.

Я чувствую, как эта таинственность увлекает меня. Что скрывалось за этим фасадом цвета фуксии? Как ей удалось заполнить собой весь вечер? Оказалась ли она жертвой, или злодейкой, или и той и другой одновременно? Гертруда была воплощением всего того, чего не было у меня. Она из тех героинь, о которых пишут книги. Чарующая, ослепительная и безумная. Я хочу знать о ней все, что только возможно.

Но для начала я должна выяснить, кто ее убил.