Этикет для убийц и влюбленных - Фицджеральд Хили Анна - Страница 7

Она широко распахивает карие глаза, тянется было к нему, но, хихикнув, останавливается. Разворачивается и уходит по газону на своих непомерно высоких каблуках, в облаке развевающегося шифона. Усач тяжело вздыхает и послушно плетется следом.

Я провожаю Гертруду взглядом. Когда она проходит мимо миссис Кобб, ее пухлые губы растягиваются в усмешке.

– Я-то думала, что ты пригласил меня на вечеринку, а не в дом престарелых, – нарочито громким шепотом обращается она к Усачу. Потом оглядывается на вдову и беззвучно произносит: «Старая корова».

Я прикрываюсь салфеткой, чтобы спрятать потрясенную улыбку, а Гертруда встряхивает волосами и идет прочь.

По толпе проносится вздох, когда она спотыкается и впивается пальцами в руку Усача. Все взгляды устремлены на нее, и она принимает их с нескрываемым удовольствием. Вечеринка вращается вокруг нее, как подол ее юбки. Она здесь примадонна, остальные на подпевках. А я? Так, массовка, которой платят гроши. На мне камера и не задержится.

Квартет исполняет джазовую версию «Будь моей малышкой» «Ронеттс», и саксофонист выдает целую руладу высоких нот. Под переливы трубы танцплощадка заполняется гостями. Марша, Венди и Мюриэль крутят бедрами в сумасшедшем темпе твиста, а Флоренс, окутанную облачком кринолина, подхватывает какой-то молодой человек. Официант, проходя мимо, покачивает головой в такт музыке, старик с камербандом отбивает ногой трипл-степ. Они делали все это прежде. Может быть, сотни раз. Но все они находятся под властью момента. Гости ритмично движутся в танце, волны плещут о берег, и кажется, что этим вечером может произойти что угодно. И музыканты как будто тоже чувствуют это.

Распахнутые французские окна манят меня внутрь дома. Я вхожу вместе со струйками тумана в мраморный холл и застываю на месте, увидев Гертруду. Ее прижимает к стене рослый блондин. И это не Усач. Его губы скользят по ее шее, пальцы сминают красное кружево, выглядывающее из-за выреза платья. Ее нога обвивает его лодыжку.

Его бычья шея покрыта щетиной, сбегающей к буйной растительности на груди. У блондина широкие плечи, темные круги под глазами, а мятые рукава рубашки туго натягиваются на могучих бицепсах. Он смахивает на спортсмена, который застрял в винном магазине по пути на стадион и вместо тренировки хорошенько надрался. Глядя на меня в упор, он запускает руку под юбку Гертруды и стискивает ее бедро. Верхние пуговицы на его рубашке расстегнуты, и это живописно сочетается с запахом одеколона, заполняющим холл. Сосна, пачули и медицинский спирт – от него пахнет как от лесоруба, забредшего в стрип-клуб. Он, наверное, привлекателен, если его не нюхать, не видеть и не слышать. Но мои органы чувств в порядке, и меня передергивает от омерзения.

– Хочешь присоединиться? – ухмыляется он. – Меня на всех хватит.

Тишину нарушает гортанный смех Гертруды. Отблески света играют на ее гранатовых серьгах.

– Клод, дрянной мальчишка, не пугай ее. Уноси ноги, лапуля, он живьем тебя съест.

И она вскрикивает, когда «дрянной мальчишка» прижимает ее к полосатым обоям цвета жемчуга.

Гертруда провожает меня взглядом, пока я бегу к ванной по шахматным плиткам холла. Заперев за собой дверь, я вдруг чувствую металлический привкус во рту. Что это? Ревность? Желание? Но почему? Потому что Гертруда предстала передо мной наяву – беззастенчивая, бесцеремонная? Или потому, что я по сравнению с ней невзрачная мышь, которую никто не замечает?

Я припудриваю щеки перед зеркалом из посеребренного стекла. Волосы, оттенок которых дедушка однажды любезно определил как «цвет чуть пережаренного тоста», свернуты в растрепанную «ракушку». В ушах блестят мамины жемчужные серьги. Платье холодного серо-голубого оттенка, сумочка-клатч ему в тон. Я считала себя элегантно одетой, но каким нелепым мне теперь кажется мое ожерелье, и какой дурацкий покрой у рукавов! Юбка-карандаш стягивает ноги. От шампанского и от духоты я вся пылаю. Я захлопываю пудреницу и хмурю брови. Пора домой. Это уже чересчур.

Едва я открываю дверь, меня оглушает крик:

– Неблагодарная тварь! Тупая сучка! Тебе бы только деньги из меня тянуть!

Я застываю у дверей зимнего сада, где Гертруда с Усачом явно настроились рвать друг другу глотки. Над ними покачиваются подвесные светильники из ротанга.

– Скип был счастлив со мной повидаться, – шипит Гертруда между затяжками ментоловой сигаретой. – Дорогуша, ты был весьма милой забавой, но сейчас ты нарушаешь все правила.

Слегка пошатываясь, она поворачивается к столику и тянется за массивной хрустальной пепельницей. Взвешивает ее на руке, смерив взглядом своего оппонента.

– Помнишь? Ревность сексуальна лишь тогда, когда ее держат в секрете.

У меня невольно вырывается смешок. Интересные у них правила! Оба разворачиваются одновременно, он – с яростью, она – со злорадством. Снова фыркнув, я бегу прочь.

Вот это представление! Спятить можно!

Вечеринка идет своим чередом, то оживляясь, то затихая. Желе подтаивает, пузырьки в шампанском выдыхаются. Отпущены тормоза, отброшены условности. Флоренс кокетничает с бас-гитаристом, а пахучий атлет костерит бармена. Даже вдова Кобб распустила волосы и теперь ритмично переступает с ноги на ногу на танцплощадке, не выпуская из рук свой ледяной чай. Вдруг ее ведет в сторону, и толпа ахает.

Но Эйвери вовремя подхватывает ее. Я почти позабыла о нем, а он единственный сохраняет здравомыслие и присутствие духа среди творящегося безумия. Вместе с несколькими гостями он заносит обмякшую вдову в дом. Музыканты снова занимают свои места, и танцы продолжаются.

Я спускаюсь к причалу и вдыхаю морской воздух, глядя, как лодка Эйвери с названием «Мак», выведенным на корме, тихонько покачивается на волнах. Я невольно усмехаюсь. А он, оказывается, старомодный, раз назвал лодку в честь полевого цветка. Я бесцельно брожу туда-сюда – и оставаться вроде незачем, и уходить неохота. Официант предлагает мне круассан с начинкой из омара, который я съедаю в два счета. Пальцы перепачканы маслом, и я иду в дом, чтобы вымыть руки.

На пороге роскошно обставленной гостиной останавливаюсь как вкопанная. По обе стороны входа в комнату коринфские колонны, обои мягкого зеленого оттенка, изумрудная кушетка и ковер цвета мяты. И в центре гостиной – распростертая Гертруда, словно веточка остролиста на ложе из плюща. Рыжие волосы разметались по шелковому ковру, яркое платье смято на бедрах. Одна из атласных розовых туфель соскользнула и висит на кончиках пальцев. В такой соблазнительной позе она могла бы ждать любовника в постели. На лице застыло изумленное выражение. Брови вскинуты, рот приоткрыт в форме буквы «О». Синяки покрывают шею, как многослойное колье. Из кармана юбки торчит клочок бумаги, забрызганный чем-то красным.

Мой взгляд прикован к ее груди, к прорехе на платье. Под разодранной тканью видны плоть и кость. Кровь сочится из раны, пропитывает лиф платья и стекает на пол, образуя лужу. Ярко-красная кровь Гертруды как будто окрашивает комнату в багровые тона. Никаких следов борьбы. Ни опрокинутых стульев, ни сорванных занавесок. Даже ногти на пальцах не обломаны.

Я смотрю на рыжие волосы Гертруды и ее красную кровь, плетусь в ванную, и там меня выворачивает наизнанку. И омар, и ламбруско утекают в унитаз, а я откладываю сумочку и глотаю воду из-под крана. Лицо в зеркале кажется тусклым, куда более безжизненным, чем у Гертруды. Я изучаю свое оцепенелое отражение, и до меня доходит масштаб случившегося. Вот он, кошмар светского этикета.

Как правильно вести себя, обнаружив труп во время светского приема? Если я подниму переполох, то испорчу праздник и задену хозяев. Но если ничего не сделаю, то окажусь той девушкой, которая нашла тело и не удосужилась никому о нем сообщить. Бестолковой идиоткой. Ущербной личностью. Потенциальной подозреваемой.

Может, надо проверить, действительно ли Гертруда мертва? Она определенно выглядит мертвой, но не будет ли грубостью объявлять об этом во всеуслышание? Стоит ли позвать горничную? Простите, но я обнаружила рыжеволосую даму, заливающую кровью ваш бесценный ковер. Возможно, вам следует поскорее принести перекись водорода, пока пятно не высохло.