Этикет для убийц и влюбленных - Фицджеральд Хили Анна - Страница 6

– А, самый нудный парень в городе. – Я изображаю зевок.

Вот теперь я снова в своей колее.

– Рад, что слава бежит впереди меня. – Эйвери откидывает волосы с лица. – Можно понадоедать тебе лодочной прогулкой?

– Раз тебе так хочется. – Я пожимаю плечами.

Эйвери ведет меня к длинному быстроходному катеру с отделкой из красного дерева, взбирается на нос и протягивает руку. Я передаю ему бокал, снимаю туфли и залезаю.

– Это «Хакер-Крафт Спортэбаут», – объясняет он, возвращая мне бокал.

Я босиком ступаю на прохладную палубу, покрытую лаком.

– Отечественные деревянные лодки для спортивного рыболовства. Вроде той, которая была у Хэмингуэя…

– Прости, но мне пора домой мыть голову, – перебиваю я, усаживаясь на обитое кожей сиденье.

Эйвери смеется.

– Это отвращение к лодкам или к лауреатам Нобелевской премии?

– Скорее, к молодым людям, которые об этом говорят, – отвечаю я, отпивая шампанское.

Такое чувство, будто Эйвери пытается поразить меня своим катером, и совершенно напрасно, моя способность удивляться уже исчерпана. Под мягкий плеск волн я разглядываю своего спутника. Что нужно этому красавцу? Разве он не должен сейчас болтать с принцессой Люксембургской или моделью из «Вэнити фэйр»?

– Почему вдруг столько внимания ко мне? – спрашиваю я. – Потому что я не такая, как они? Потому что я здешняя?

– Да, и впрямь не такая, как они, но дело не в том, что ты отсюда. Если честно, я местных девиц на дух не переношу. Они… – Эйвери запинается в поисках подходящего слова, и я сдерживаюсь, чтобы не подсказать: скучные? расчетливые? глупые? – Унылые, – говорит он наконец. – И поверхностные.

– Такими их сделало окружение. Наш мир унылый и кургузый.

– Неправда. Он мал или велик настолько, насколько хочешь ты сам, – тихо говорит он, а лодка качается на волнах прибоя. – Все зависит от твоего восприятия.

Нет, я не очарована клубящимся вокруг туманом. И роскошной лодкой Эйвери. Или его приморской философией. Или слегка приоткрытыми губами, которые сейчас так близко ко мне. Вообще он – последнее, что меня волнует.

По крайней мере, это я внушаю себе, когда по всем правилам скрещиваю лодыжки и напускаю на себя чопорный вид.

– Вообще, ты меня разочаровал, Эйвери. Обещал горящие особняки, а дыма до сих пор ниоткуда не видать.

– Ну, это можно после шампанского, – говорит он и кивает на коттедж наверху: – Как насчет вон того? Можем спалить его для начала.

Я окидываю взглядом огромное имение.

– Чересчур бросается в глаза.

– Это так страшно? – спрашивает Эйвери, понизив голос.

– Ты ненавидишь собственный дом? – Я едва не давлюсь шипучим напитком.

Он смотрит на меня в упор. Какие удивительные глаза – ореховые, с серыми крапинками, они будто мерцают в тумане. И я ничего не могу с собой поделать, от их взгляда перехватывает дыхание.

– Пусть это будет нашей тайной, – говорит он, а потом смотрит на часы, и на его лицо набегает тень. – Пошли. Надо угробить еще часть жизни на эту тупую вечеринку.

– Это так необходимо? – упираюсь я. – А мы не можем здесь остаться?

– Боюсь, что у меня на сегодня все танцы расписаны. – Он запрыгивает обратно на причал. Но мне не помогает, даже не протягивает руки. И, вопреки голосу здравого смысла, я этим огорчена.

Под «Лунную реку» в исполнении джазового оркестра мы возвращаемся в сад, и Эйвери, коротко кивнув, покидает меня. Я озираюсь, закусив губу. Присоединиться к стаду овечек, переминающихся у танцплощадки? Или прикинуться фрейлиной при еще одной знакомой даме в этом собрании – миссис Дорис Кобб? Не слишком заманчивая перспектива, эта богатая вдова всегда вселяла в меня страх своими черными платьями времен сухого закона и неизменным стаканом чая со льдом в руке. Она никогда не пьет спиртного и не улыбается. А может, мне полазить по социальной лестнице и посмотреть, с какой ступени навернусь? Но, если честно, сомневаюсь, что у меня хватит для этого общительности или силенок.

И тут я слышу его. Попурри из «Благодарю!», «Простите» и «О, как знакомо!», шелестящее над лужайкой. Хор общепринятых любезностей затягивает меня. Манеры – это маскировка, позволяющая вливаться в общество. Свод правил, которые я вызубрила в детстве, а потом благополучно позабыла. Но изобразить их мне вполне по плечу. В конце концов, это всего лишь этикет.

Наглядный пример № 1. Эйвери Вебстер, единственный и неповторимый, дефилирует среди приглашенных с вдовой под руку. Даже ледяная миссис Кобб тает от его внимания. Почтенная матрона чихает, и он протягивает ей платок. Сразил. Он перехватывает мой взгляд и приподнимает бровь. Сразил наповал. Похоже, это нас роднит, мы оба не выносим показной учтивости и пустой болтовни. Но Эйвери умело скрывает чувства под маской беспечного смирения. Он вежлив настолько, что это можно принять за шутку, однако никто не смеется.

По его примеру я киваю и раздариваю улыбки направо и налево. По пути к бару отпускаю какому-то старичку комплимент по поводу его камербанда.

– Бокал ламбруско, пожалуйста, – со скромной улыбкой прошу я бармена.

Утонченность – искусство коварное. Нет ничего хуже, чем переусердствовать.

Наглядный пример № 2. Пара, направляющаяся в мою сторону, – живое доказательство, что элегантность и деньги не всегда идут рука об руку. Оба разодеты в пух и прах и привлекают слишком много внимания. Его каштановые волосы гладко зализаны назад, чтобы подчеркнуть усы, как у Берта Рейнольдса. Щегольской бордовый пиджак плохо пригнан, галстук-бабочка болтается поверх расстегнутого воротника. Но он меркнет по сравнению с ней.

Ее рыжие волосы маслянисто блестят в свете ламп, голливудский боб обрамляет лицо, но волосы отросли и неровными прядями рассыпаны по плечам. Верх приталенного платья цвета фуксии приподнят так, что нарушает законы гравитации. Яркий наряд подчеркивает легкий загар с чуть розоватым оттенком. Ее духи заглушают запах сирени. Смесь кофе, ванили и жасмина – сладкая и как дым удушливая.

– Два чистых бурбона, – роняет она хрипловатым голосом.

Пламя свечей бликами играет на ее кольце, когда она жестом подзывает бармена, и я забываю про ламбруско. Розовое золото и бриллиант огранки «принцесса». Близнец кольца, полученного мной по почте на этой неделе. Обручального кольца.

– Гертруда, давай сбежим, – произносит мистер Усач, и я едва не расплескиваю шампанское. – Будем дальше путешествовать вдоль побережья. Только ты да я и моя яхта в тридцать восемь футов.

Мистер Усач играет завитком рыжих волос, поглаживает руку женщины. В его прикосновениях чувствуется сдерживаемая страсть.

– Давай сбежим.

Я делаю вид, будто слушаю джазовый оркестр, а сама слежу за парочкой поверх своего бокала. Хорошенькая[5] – неподходящее слово для Гертруды, она наделена красотой грубоватой и резкой. Лицо поражает симметричностью черт, ресницы пугающе длинны, а вся фигура типа «песочные часы» выглядит как-то неестественно. Ее сексапильность кажется приторной и липкой, она будто наползает на меня, и я торопливо хватаю кремовый десерт с подноса, который как раз проносят мимо.

Она шикарна со своими глянцевыми ярко-красными ногтями безупречной овальной формы. Она импульсивна – залпом опрокидывает свой виски, а потом подмигивает бармену, пока тот заново наполняет ее стакан. Ей даже просить об этом не нужно, бармен предугадывает каждое слово. И она твердо знает, чего хочет, уклоняясь от предложения Усача (уж не Эдгар ли это? Вдруг они и есть та пара из письма?!) и заявив, что уже вызвала некоего Скипа на лодочные гонки.

– Медвежонок, я вся истосковалась по Кампобелло. Это совсем рядом, и Скип разозлится, если мы к нему не заглянем. Конечно, я до смерти хочу сбежать, но лучше бы в «Плазу», чтобы я была в бальном платье и чтобы все, кого я знаю, были приглашены.

Усы ее жениха подергиваются, и он убирает руку.

– Ты позвала Скипа? – бурчит он, и на лбу у него вздувается вена.