Этикет для убийц и влюбленных - Фицджеральд Хили Анна - Страница 5

Над заливом Пассамакводди сегодня предсказуемо тихо. Не слышно ни куликов, ни сверчков, словно даже они замерли в ожидании, когда же поднимется занавес. Трели кларнета, пение трубы. Предвкушение веселья и звона бокалов. Сердце колотится. Вот-вот начнется шоу.

В сгущающихся сумерках я припарковываю «бьюик» напротив ворот Вебстер-коттеджа. Захлопываю дверцу, в тысячный раз поправляю волосы. Весь вечер застенчивость во мне боролась с любопытством – и проиграла. Так что я купила платье, сделала прическу и стащила дедушкину машину. Пообещала себе, что загляну туда всего на часок. Выпью шампанского, поглазею на дом и улизну прежде, чем сломаю что-нибудь ценное.

Мои скромные каблуки торопливо цокают по асфальту, потом по мощеной дорожке, сбиваются с ритма возле куста, выстриженного в форме собаки, и наконец застывают, когда впереди возникает особняк из красного кирпича. Вебстер-коттедж выстроен в стиле георгианского возрождения – черепичная крыша, золотые листья на фронтоне. Если верить местным сплетням, то в элегантном особняке четырнадцать спален, зимний сад, отдельные библиотеки для книг и для карт и люстра из кристаллов Сваровски. Гараж размерами напоминает Тадж-Махал, передний двор украшает беседка, а в глубину сада уводит аллея из итальянских кипарисов. Их за баснословные деньги привез сюда дедушка Эйвери. Мой дедушка особенно любит эту часть Вебстер-коттеджа. «Да, Билли, это очень по-французски и потому очень элегантно», – говаривал Виктор не раз.

Темно-синий ковер тянется меж двух мраморных колонн с каннелюрами к высокой двери, украшенной цветочным орнаментом. По обе стороны от нее стоят на страже двое мужчин в яхтенных туфлях и костюмах из бежевого льна, от них веет сдержанным превосходством. Я осторожно ставлю ногу на первую ступеньку. Сейчас заверещит сигнализация, и никуда меня не пустят.

То, что я училась в хорошем колледже, никого не интересует. Образованность сто лет как вышла из моды. Можно жить в одном городе, но что толку от такого соседства, если мы принадлежим разным мирам.

Точно кидаясь головой в омут, я делаю первый шаг. Переступаю через тонкую полоску пыли на ступеньках, получаю вялый кивок от одного из привратников и равнодушный взгляд от другого.

– Чем могу помочь? – спрашивает он.

Он все видит. Знает, что я чужак.

Но хватает одного взгляда на приглашение, чтобы меня пропустили в холл. На полу черно-белый мрамор, на столике (из белого мрамора) стоит серебряная ваза с элегантным букетом из кизила, вереска, львиного зева и магнолий. С обеих сторон наверх ведут широкие винтовые лестницы, соединяющиеся в бельэтаже и поднимающиеся дальше, к крыше. Под потолком сверкает тысячами кристаллов многоярусная люстра в стиле ампир. Изгибы лестниц в ее свете напоминают витую цепочку ДНК, и это символично: состоятельность у хозяев в крови.

Во всем Вебстер-коттедже не видно ни пятнышка – не такое это место, чтобы здесь к чему-то прикасались. Несмотря на июньское тепло, от интерьера веет прохладой. Все стерильно и дорого, как в роскошном супермаркете. Я озираюсь – и невольно проникаюсь сочувствием к Эйвери. Каково расти в доме, где нет ничего уютного и теплого?

Ко мне подходит господин средних лет. Все в его облике, от седого «помпадура» до геральдической лилии на кармане спортивного пиджака, говорит об образованности и респектабельности. Дворецкий (?) с поклоном протягивает бокал с оранжевого цвета шипучкой на сервировочном блюдце.

– Позвольте предложить вам фамильный коктейль, – произносит он с глубочайшим достоинством. – Пунш «Умеренность».

От смеси шербета, лимончелло, джина и лаймовой газировки перехватывает дыхание.

– Едва ли его можно назвать очень умеренным! – возражаю я и тут же делаю второй глоток – надо же распробовать получше!

Дворецкий кивает:

– Полагаю, в этом вся соль.

Плитки черно-белого мраморного холла ведут в зимний сад. Аромат масла и морепродуктов манит меня к двустворчатым дверям, открывающимся наружу. Повара в пышных белых шапочках хлопочут над омарами, кипящими в кастрюлях, горничные мельтешат, словно черно-белые бабочки. Подрагивают на морском ветру десерты из многослойного желе. Официанты снуют по саду с блюдами, полными пряных крабовых котлеток, завитушек с анчоусами и сырных шариков, украшенных клюквой. Я разглядываю это все, потягивая пунш.

И нет, я не потрясена до глубины души канделябрами старого дуба. Или пирамидой из бокалов с шампанским, напоминающей карточный домик. Или запахом сирени, окутывающим сад. Я делаю глубокий вдох. В нашем северном краю сирень цветет всего две недели. Интересно, с праздником специально так подгадали или это совпадение? Пожилой мужчина взбирается по лесенке, чтобы разлить по бокалам шампанское, и я усмехаюсь. Конечно, все точно рассчитано. Здесь на волю случая не полагаются.

– Заинька! – Флоренс летит на меня, и подол ее вечернего платья в стиле Грейс Келли развевается на ходу. Щеки так же красны, как и вино в ее бокале, а волосы уже не держатся в укладке. – Тебя сюда не звали! – И она с тревогой озирается по сторонам, будто боится, как бы ее не выставили со мной за компанию.

– Звали. Я приглашена, – возражаю я и беру шампанское вместо пустого бокала из-под «умеренного» коктейля.

Пожилой господин подмигивает мне.

– Билли, не лги, ты пробралась сюда тайком! Моему отцу пришлось потянуть за ниточки, чтобы нас внесли в список приглашенных, – шипит Флоренс и тащит меня к стайке женщин возле танцевальной площадки.

Дочурки местных торговцев, наследницы огромных капиталов теснятся вокруг нас, как сельди в бочке, благоухая морем и духами. Мюриэль о чем-то разглагольствует, Марша делает вид, будто слушает, а Венди Лью любуется своим отражением в бокале. Если корчить из себя невинных овечек – искусство, то эти четверо достигли в нем небывалых высот. Нащебетавшись, красотки нашего городка поворачиваются и буравят меня ничего не выражающими взглядами. Ждут.

Я открываю рот. Мне теперь надо их развлекать?

Флоренс, ты просто красотка! Венди, тот саксофонист с тебя глаз не сводит. Мюриэль, твой «пчелиный улей» – это бомба! Марша, давай начистоту, ты на диете?

Я должна быть приветливой с ними.

Но честно? Я скорее умру.

Я всю жизнь смотрю, как они грезят о рок-н-ролльных вечеринках, о приемах с модной пластиковой посудой, но мои мечты не вмещаются в форму для выпечки. Я хочу большего. Духовного роста. Доверительного перешептывания с сомелье. Встреч с битниками в приглушенном свете художественных галерей. В жизни столько всего интересного! Столько таинственных кроличьих нор, куда хотелось бы провалиться! Но я помалкиваю, чтобы не смущать девчонок. Киваю, улыбаюсь, а сама надеюсь (отчаянно надеюсь!), что встречу родственную душу.

Может, я потому и провожу столько времени среди книг, что их героини не боятся кого-нибудь задеть или шокировать. Они не просят прощения за то, что не похожи на других, – они счастливы этим. Они всегда знают, что и как говорить. И после них мне очень не хватает в жизни больших возможностей для самореализации и остроумных бесед, потому что компания этих доморощенных королев в изгнании явно не для меня.

Так, спокойно.

Под насмешливыми взглядами четырех девиц я втягиваю воздух, будто какая-нибудь насквозь прокуренная старушенция. Еще мгновение неловкого молчания – и наконец я с вымученной улыбкой бормочу: «Чрезвычайно приятно!» После чего убираюсь подальше от новых светских ловушек.

Сонный туман клубится над окаймленной дикими розами тропинкой, по которой я спускаюсь к пристани. С полдюжины лодок вяло покачиваются на волнах. Я смотрю на воду, вдыхая влажный воздух залива. Вокруг словно оживает картина какого-нибудь импрессиониста – издалека все видно отчетливо, а вблизи это не более чем густые мазки на холсте.

– Я должен извиниться за паршивую вечеринку.

Я оборачиваюсь навстречу Эйвери, который стоит под медным фонарем, подвешенным к столбу. Блики медового света ложатся на его бежевые брюки, серый блейзер и бокал пива, который он держит в руке.