Этикет для убийц и влюбленных - Фицджеральд Хили Анна - Страница 10

– Десять-сорок девять.

Виктор угрюмо смотрит на страницы. Красные прожилки в глазах за толстыми стеклами очков и «гусиные лапки» видны отчетливее, чем обычно. Он кажется смущенным. Печально разглядывает свой кофе.

– Не знаю, кто вызывал. Это не мое дело. Наверное, позвонили оператору, а она передала полицейским. Может, это вообще чья-то шутка. – Он безучастно смотрит на меня: – Ты где была вчера вечером, Билли?

– Моталась через канадскую границу, продавала краденые «бьюики», – отзываюсь я и захлопываю за собой дверь.

Вторая остановка в погоне за сплетнями – за шаткими жалюзи на втором этаже кирпичного здания в центре города. Я поднимаюсь по ковровой дорожке, покрытой многолетним слоем соли, слякоти и грязи, и вхожу в новостное агентство «Кводди каррент».

Рулоны серой бумаги, поломанные вентиляторы, нагромождение старых пишущих машинок – газетным заголовкам здесь впору умирать, а не рождаться. Дебби оценила бы побитую кофеварку и пизанскую башню немытых чашек. Старинный печатный станок под слоем пыли она бы тоже одобрила. Но вряд ли бы ее заинтересовали редактор Томас Кахилл и репортер Диана Бин – ни один из них не прошел бы пробы в Голливуде. Оба помятые, тусклые, с лицами такими же невзрачными и унылыми, как и их бумага.

– Чем могу быть полезна? – Мисс Бин поворачивает ко мне свой орлиный нос.

Для репортера она не слишком наблюдательна. Мы сотни, если не тысячи раз встречались на улицах, но она до сих пор не знает моего имени.

Я наклоняюсь над заваленным письменным столом, поставив руку возле стопки визитных карточек со знаком издания в виде рыбацкой лодки.

– На самом деле ничего существенного… – Я запинаюсь, подыскивая слова.

– Выкладывай, Билли, мы же не можем целый день ждать, – с упреком говорит мистер Кахилл.

– Я просто хотела спросить, нет ли у вас каких-нибудь зацепок в связи с… со вчерашней суматохой.

«Убийство» звучит чересчур жестко.

Кахилл и Бин хмурятся.

– Со вчерашней суматохой? – восклицает репортерша. – А не выметалась бы ты отсюда?

– Значит, никаких зацепок у вас нет. Ничего, касающегося этого дела? – спрашиваю я, и они тупо таращатся друг на друга. Я прячу улыбку. Они понятия не имеют, о чем речь.

– Пытаешься скормить нам историю? – усмехается Кахилл.

– Кыш! – Мисс Бин взмахивает рукой, точно отгоняя уличную кошку. – Проваливай, не то позвоню твоей матери.

Я еле сдерживаю презрительный смешок. Будь Диана Бин хоть сколько-нибудь толковым репортером, она бы знала, что моя мать умерла. А поскольку наблюдательностью она не блещет, то и не замечает, как моя рука со стопкой ее визиток опускается в сумку – в знак молчаливого протеста. Чувствуя себя в некоторой степени отомщенной благодаря этой мелкой краже, я разворачиваюсь и спускаюсь по грязным ступенькам.

Третья остановка – «Прилив и снасти». Засаленный ресторанчик, расположенный прямо напротив полицейского участка, – идеальное место для слежки. Фаянсовая кофейная чашка с толстыми стенками согревает мне руки, а крошки от тоста липнут к накрашенным губам, пока я веду наблюдение.

Официантка со вчерашней тушью на ресницах и в замызганном фартуке берет телефонную трубку:

– У нас есть меренговые пироги с черникой, клубникой и ревенем, лимоном, нантакетский клюквенный…

Дверь полицейского участка распахивается, появляется дородный офицер, а с ним – всклокоченные Усы. Я мгновенно настораживаюсь. Предполагаемый жених Гертруды, спотыкаясь, спускается по ступеням следом за заместителем шерифа Гордоном Эбботтом. Бордовый пиджак, еще вчера такой щегольской, сегодня измят и весь в каких-то пятнах. Усач держит в правой руке бумажный пакет и воинственно потрясает им перед полицейским.

Голос официантки делает резкий скачок на октаву:

– Вы рехнулись, что ли? Не могу же я вам все пироги отложить!

Я оборачиваюсь, отвлекаясь от криминальной драмы на местечковую. Девушка опирается о витрину с пирогами.

– Да я понимаю, что вы хотите… но, сэр, пирогов всем хочется! Я не могу отложить их все, только потому что… Помню, что вы в прошлый раз так не делали. Да, знаю, вы на лодке.

Я ухмыляюсь. Очередная пакость, на которую горазды курортники. Словно матерые викинги, они совершают набеги на город, сгребают выпечку и закуски из омаров и уплывают восвояси. Интересно, имеет ли когорта пожирателей пирогов какое-нибудь отношение к нынешнему скандалу? Эта публика обычно вращается в своем кругу, а мы – в своем.

Пока я допиваю кофе, эти самые два круга сшибаются на улице. Усач наскакивает на заместителя шерифа.

– Тут можно крупными буквами написать: «Неправомерный арест!» – кипятится он, когда я выскальзываю из кафе. – Я был пьян, когда меня допрашивали! А вы этим воспользовались!

С видом оскорбленного достоинства взмахнув еще раз своим пакетом перед Эбботтом, Усач удаляется.

Я украдкой иду за скорбящим женихом Гертруды вдоль освещенных солнцем витрин на Уотер-стрит. Он сталкивается с ловцом моллюсков в резиновых сапогах и с пластиковым ведерком в руках, а потом спотыкается, коротко вскрикнув. В жизни ни за кем раньше не шпионила, но надеюсь, что все делаю правильно – не выпускаю из вида, но и не пялюсь в упор. Возникает странное предчувствие, словно дежавю наоборот, что эта слежка – первая из многих грядущих.

Сыщик я, конечно, прирожденный: врезаюсь точно в полицейского.

– Извини, Люк. Некоторые вещи никогда не меняются, – бормочу я, отцепляясь от рослого молодого копа.

И тут все сплетни, поиском которых я так поглощена, вдруг оборачиваются чем-то преходящим. Ибо кому важны стычки между местными и приезжими или бедными и богатыми, когда по сравнению с Люком мы все тут туристы.

Племя пассамакводди издревле жило по берегам залива. Первые Люди Рассвета поселились здесь буквально на заре времен. Смена сезонов, моды, сфер промышленности, пережитая этим архипелагом с той поры, как в 1604 году сюда высадились французы со своими багетами, – всего лишь мгновения в жизни острова.

Лицо Люка словно высечено из камня, он плоть от плоти гранитных берегов, отшлифованных ледниками в ту пору, когда много веков назад здесь появились его предки. Говорят, в тихом омуте черти водятся, – это про него. Темно-карие глаза смотрят с участием. Что в них таится? Что держит здесь Люка? Какие узы связывают его с этим местом?

– Думаю, извиняться надо тротуару, а не тебе, – бормочет он, указывая на потрескавшийся асфальт у нас под ногами.

Люк из тех учеников, кто изо дня в день ездил в школу на автобусе из резервации Плезант-Пойнт. Он всегда хорошо относился ко мне – возможно, потому, что оба мы в чем-то были изгоями. Я слыла белой вороной, а Люк принадлежал к совершенно другому миру.

– Смертельная ловушка! Тротуар жаждет нашей крови, – соглашаюсь я, и молодой полицейский бросает на меня пристальный взгляд. Да уж. Пожалуй, не стоило шутить про смертельные ловушки с тем, кто только что приводил в порядок место убийства.

– Думаю, мы все сегодня немного выбиты из колеи, – говорит Люк, взяв себя в руки. – Билли, не хочу показаться любопытным, но я видел тебя там вчера вечером, после того как…

– После того, как задержали этого усатого горлопана? – Я бросаю взгляд на дорогу. Усач уходит!

Люк одергивает мятую рубашку и приглаживает черные волосы. Должно быть, он всю ночь провел на ногах.

– Да, усы у Тедди знатные.

– Тедди? – Я оборачиваюсь в изумлении. Жениха Гертруды зовут Тедди?

– Тедди Брикстон, остановился на лето в Бакс-Харбор, – объясняет Люк. – Мы взяли его, потому что…

– Его усы – это преступление против человечности? – перебиваю я, и Люк смущенно кашляет.

Кто меня за язык тянул? Определенно, сегодня чувство юмора не моя сильная сторона.

Люк машинально сжимает и разжимает кулак, и мой взгляд невольно притягивается к мозолям на его ладони.

– Тедди состоял в отношениях с погибшей. Есть свидетели их ссоры перед тем, как… Словом, наклюкался он изрядно, и мы запихнули его в вытрезвитель, чтобы очухался и подумал, что натворил.