Этикет для убийц и влюбленных - Фицджеральд Хили Анна - Страница 11

– А что он натворил? – Я потихоньку шагаю в том направлении, в котором скрылся Тедди.

– В таких преступлениях часто виновником оказывается партнер, – понизив голос, говорит Люк и пристраивается рядом со мной.

Да ладно. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Но если он главный подозреваемый, то почему вы его отпустили?

– Помощник шерифа опрокинул стул, а Тедди раскричался, что подаст иск против произвола, ну и… – Люк останавливается, спохватившись, что сболтнул лишнее. – Билли, будь поосторожнее с этой семейкой. И поостынь с расспросами. Это наша работа.

Он похлопывает меня по плечу, спрашивает, куда я иду, и провожает в парк возле гавани.

– Береги себя, – говорит он напоследок, бросив на меня обеспокоенный взгляд.

Я усаживаюсь на скамейку и вытаскиваю из сумки «Нортенгерское аббатство». Но едва Люк скрывается из виду, впиваюсь взглядом в бар на другой стороне дороги.

Четвертая остановка – «Пересохший кит», единственный бар в Истпорте. Я потеряла Тедди из поля зрения, но будь у меня похмелье, усы и мертвая подружка, я бы отправилась в бар. И «Пересохший кит» – подходящий вариант, других все равно нет.

Я разглядываю поток подвыпивших рыбаков, идущих через вращающиеся двери, потом, прищурившись, поднимаю глаза на бегущие по небу облака. Они тоже выглядят так, словно вчера перебрали шампанского. На скамейке в глубине парка я замечаю человека в пиджаке цвета хаки и мягкой фетровой шляпе. Вот он похож на настоящего детектива. Потом снова оборачиваюсь в сторону бара и едва сдерживаю вскрик.

Из дверей вываливается Усач, прислоняется к беленой стене под вывеской, вытирает глаза тыльной стороной ладони и подносит к губам бутылку пива. И бархатный пиджак, и бумажный пакет куда-то подевались, а развязанный галстук-бабочка висит замызганной веревкой.

Я набираюсь смелости и перехожу через дорогу.

– У вас все в порядке? – спрашиваю я.

– Ты, бесстыжая! – рычит Тедди. Его затуманенный взгляд устремлен куда-то мне за спину.

Я в шоке от его лексикона, но держу себя в руках. Пусть разговорится.

– Это вы отправили мне письмо? – спрашиваю я. Смутное чувство подсказывает мне, что письмо и убийство Гертруды связаны между собой. И если я разгадаю одно, то раскроется и другое.

– Вечно ты плутуешь со своими письмами. Козни у меня за спиной строишь. – Усач явно принимает меня за кого-то другого.

Я морщу нос, когда он придвигается ко мне. От него несет виски, потом и чем-то еще. Страхом? Тоской? Унижением? Горячее дыхание липнет к моей шее, а влажные пальцы ползут вниз по спине. Меня передергивает, и я сбрасываю его руку.

– Я сделаю тебе так же больно, как ты мне! Хочу, чтобы ты о пощаде молила! – икая, выдавливает он, а потом швыряет бутылку на асфальт.

Осколки летят во все стороны, и я вскрикиваю.

– Медвежонок Тедди, хватит пугать милую девушку! – раздается у меня за спиной веселый голос.

Я отступаю на шаг, стараясь не наступить на битое стекло. К нам подходит молодой человек в капитанской фуражке, у него рыжие волосы и щетина, он среднего телосложения и носит рубашку в синюю полоску. Рядом топчется его товарищ, прижимая к груди штук пять коробок с пирогами.

– Снимаю шляпу, сэр! – Молодой человек хлопает Тедди по плечу и подносит руку к фуражке. – Эта сука сдохла, ты попал под арест, а потом нагрузился в «Пересохшем ките». Для меня честь быть твоим другом!

– Скип, – безжизненно произносит Усач. – Я этого не делал.

Я отступаю в сторонку и заворачиваю за угол. Так это и есть пресловутый Скип, из-за которого сцепились Тедди с Гертрудой! Я никогда не видела его раньше, но хорошо знаю, кто он. Это все знают. Роскошная летняя резиденция Скипа Эшкрофта на Кампобелло – настоящий рассадник сенаторов штатов и руководителей компаний с Уолл-стрит. Его можно было бы сравнить с особой королевских кровей, существуй в Америке монархия (хотя на самом деле его дом находится по другую сторону канадской границы).

– Пошли, дружище, отведу тебя домой. У нас и пироги есть, чтобы это отпраздновать. – Скип кивает на молодого человека, изнывающего под горой коробок из «Прилива и снастей».

– Отпраздновать? – У Тедди дергаются усы.

– Не каждый же день кого-то убивают. Надо это отметить. – Скип заходится смехом и нахлобучивает фуражку Тедди на голову.

– Сядем на паром? – Усач растерянно озирается по сторонам.

– Не оскорбляй меня. Я на яхте, – бросает Скип, направляясь к причалу. Помощник, стиснув зубы, кидается за ним со своими пирогами.

То ли адреналин так действует, то ли неловкость или же легкое похмелье, но всю дорогу до дома я не могу отделаться от странного чувства, что за мной следят. По коже бегают мурашки, но я твержу себе, что это просто нервы. Не выспалась прошлой ночью, вот и шарахаюсь от каждой тени. Никто за мной не следит. Обычное переутомление.

А раз я знаю, что все это – игра воображения, то и не оборачиваюсь.

На радиобудильнике играет «Гарлемский шаффл»[7]. Я сонно моргаю. Десять вечера. Я полулежу, привалившись к изголовью кровати. Голова кружится так, будто вот-вот отвалится. Я с трудом дотягиваюсь до кнопки и отключаю мелодию. Я измотана, но отдохнуть не получается. Как там сказал Виктор? «Не знаю, кто вызывал». А если это можно как-нибудь выяснить?

Я тянусь к розовому телефону и набираю единицу. Глаза у меня как щелочки и открываться не хотят, но я продолжаю собирать сплетни и следую к пятой остановке: телефонистка.

– Белл Атлантик, Восточный Мэн, – отвечает надтреснутый голос на другом конце провода. – С кем вас соединить?

– Вы работали на коммутаторе прошлой ночью?[8] – зевая, спрашиваю я.

– Прошу прощения? – Она сбита с толку. Люди названивают ей целый день, но никто не обращается непосредственно к женщине у коммутатора, всех надо просто куда-то перенаправить.

– Вы дежурили прошлой ночью? – Вряд ли в Восточном Мэне очень много телефонных операторов. Готова спорить, каждый работает в одну и ту же смену.

– Я?.. А что?.. Нет…

– Тогда до свидания, – говорю я и вешаю трубку. Зеваю и звоню еще раз.

– Белл Атлантик, Восточный Мэн, – произносит пожилая женщина. Голос изможденный, слабый, под стать моему ветхому телефонному шнуру. – С кем вас соединить?

– Вы дежурили на коммутаторе Восточного Мэна прошлой ночью? – спрашиваю я.

– Катись к черту! – Трубку бросают с сердитым пыхтением.

Я ухмыляюсь и набираю единицу в третий раз.

– Здравствуйте, это вы были на коммутаторе в прошлую ночную смену?

– Да, – настороженно отвечает телефонистка.

– Возможно, мой вопрос покажется странным… Вы не принимали каких-нибудь необычных звонков?

Телефонистка колеблется, и мои глаза наконец открываются.

– А в чем дело? – отзывается она после паузы. У нее типичный для Мэна говор и легкая хрипотца, будто она немного простыла. В напряженном голосе звучит любопытство.

– Примерно в это же время прошлой ночью… не звонил ли кто-нибудь в полицейский участок? – Голос у меня чуть звенит в конце каждой фразы, выдавая нервозность. – Ничего необычного не помните?

– Может быть. А почему вы спрашиваете?

Почему я спрашиваю? Прищурившись, я смотрю на телефон. Просто потому что мне нечего делать, кроме как совать нос в чужие дела? Потому что Гертруда заслуживает справедливости, а я сомневаюсь, что заместитель шерифа Гордон Эбботт способен этого добиться? Потому что жизнь коротка и мы должны сделать ее как можно более интересной?

– Я не могу вдаваться в подробности, но прошлой ночью кое-что случилось… с очаровательной молодой женщиной. И я хотела бы помочь. Я подумала, вдруг вы располагаете какой-нибудь полезной информацией. Но если нет, то приношу извинения за беспокойство.

Объяснение, конечно, корявое, но, надеюсь, сойдет.