Этикет для убийц и влюбленных - Фицджеральд Хили Анна - Страница 3

Мы взбираемся обратно на набережную, и я задумываюсь над первым впечатлением. Недаром говорят, что в тихом омуте черти водятся. Я только с виду застенчивая, а по меркам нашего благодушного городка язык у меня чересчур острый. Потому я, как правило, помалкиваю. С другой стороны, сколько лет я мечтала о встрече с кем-то, кто тоже не рассыпается в сиропных любезностях.

На обратном пути нам кивают, улыбаются, кое-кто приподнимает бровь. Но все смотрят на Эйвери, а не на меня. Мною никого не удивишь, зато Эйвери – это ходячая колонка светской хроники в ореоле чековых книжек. На повороте к Уотер-стрит мы встречаем Лео Миллса с пустой корзиной из-под бутылок. Он подносит руку к своей белой кепке в знак приветствия. Марша Кримп застывает возле банка и сверлит меня взглядом поверх солнечных очков, я даже на расстоянии чувствую ее ревность.

Эйвери делает вид, что ничего не замечает.

– Где ты работаешь?

– В аду. В ателье то есть, – ворчу я.

Кокетливая вывеска «Починка и отделка» уже маячит впереди. Чем ближе этот ядовито-розовый козырек, тем тяжелее мне переставлять ноги. Хоть вовсе туда не заходи.

Из хозяйственного магазина тянет свежей краской. Эйвери останавливается.

– Если принять за единицу измерения созерцание вывески хозмага, насколько унылой ты сочтешь нашу беседу?

Я пошире распахиваю глаза:

– А чем тебе хозмаг не угодил?

– Но все же, не посоветуешь ли более подходящие места для разговора?

– Навряд ли я тебе по карману. Я закончила лингвистический колледж и ценюсь чертовски высоко. – И я указываю на ателье, в окне которого миссис Придмор выразительно постукивает по часам: – Сам видишь.

– Что ж, сегодняшняя встреча была неожиданно приятной, Билли. Возможно, я как-нибудь еще позанудствую.

И он уходит, кивнув на прощанье, а я ныряю в прохладные глубины ателье. За «Зингер» я сажусь со странным ощущением – будто что-то трепыхается в груди. Ладони влажные, но это наверняка из-за летней жары. Я принимаюсь за работу, и сердце пропускает удар. Ну это просто из-за стука швейной машинки.

В шесть часов я закрепляю шов и выключаю машинку. На улице царит оживление, и я сторонкой обхожу и стайку домохозяек возле мясной лавки, и рыбаков, толпящихся у «Пересохшего кита», и компанию плетущихся нога за ногу куда-то туристов. Сезон отпусков у любителей с апломбом поедать омаров едва набирает обороты.

Заглядываю в магазин Суоннов, и Айрис Суонн вскидывает чересчур уж выщипанную бровку, доставая для меня бутылку «Блю нан». Я открываю было рот, чтобы объяснить, зачем мне вино, а то и свалить все на бабушку, но передумываю. Айрис окидывает меня взглядом, и я представляю, что она видит. Бледная девица в простенькой светлой кофточке, чересчур худая, с волосами мышиного цвета. Нос-кнопочка, невыразительные скулы, губы, которые никто никогда по-настоящему не целовал. И я закусываю эти губы, отгоняя чувство неприкаянности.

Но есть кое-что, чего Айрис Суонн не видит, – письмо в моей сумке. Поэтому я вскидываю голову, прошу записать бутылку на мой счет и выхожу как можно более горделиво. Впервые в жизни у меня есть секрет.

Закатные лучи окрашивают Кей-стрит в цвет яблоневых лепестков, освещая мощеные тротуары и ступени дедушкиного дома. Под шелест рододендронов я вхожу в заднюю дверь и, очутившись на кухне, будто попадаю в огромную банку куриной лапши «Кэмпбелл». Стены выкрашены именно в такой темно-желтый цвет, и все здесь полезное и полное ностальгических воспоминаний.

По черно-белому телевизору показывают бейсбольный матч, в воздухе висит запах майонеза и рыбы.

– Паста с тунцом на плите, – сообщает дедушка, но я уже поднимаюсь наверх.

Дом постанывает и вздыхает – пыльное фамильное наследие, давно отжившее лучшие годы. Чудное слово – «дом»[3], верно? Должно обозначать объект, который принадлежит тебе, но на деле это скорее место, которому принадлежишь ты.

– Билли, иди сюда! – зовет бабушка.

– После занятий! – отзываюсь я.

Никаких занятий у меня нет. Сейчас июнь, и колледж я окончила четыре года назад, но Грейс не спорит. Может, она даже не в курсе, какой сейчас год.

Я закрываю дверь своей спальни и включаю проигрыватель. Мысли несутся вскачь под мелодию «Битлз». Я хмуро смотрю на отслаивающиеся цветочные обои, выцветшие до тусклого бежевого оттенка. Такого же цвета мое смятое постельное белье, и слегка покосившийся книжный шкаф, и выгоревшие на солнце книжки в бумажных обложках. Слова в них – единственное, что есть не поблекшего в моей комнате. Слова полны красок и страсти. Слова придают блеск интриги вращающемуся диску розового телефонного аппарата. Кладут блик похоти на вышитую салфетку под ним. Оставляют шпионский след на пишущей машинке «Корона» цвета слоновой кости.

Героини этих книг – мои подруги и сообщницы, вечные наставницы и в поведении, и в сердечных делах. Я хотела, повзрослев, стать похожей на них. Но годы шли, мой список светских событий пустовал, никто ко мне не прикасался, и до меня постепенно доходило, что не все мечты сбываются. И что я не проснусь однажды утром красавицей из романа Бронте, поскольку от Истпорта до Грозового перевала – как до луны.

Но сегодня вечером все по-другому.

Под песню «Обними меня крепко» я достаю штопор из ящика комода. Мягко журчит дешевое вино, переливаясь в стакан из цветного стекла. Под гитарные переборы я делаю глоток за глотком и разглядываю письмо. Вывожу подпись Эдгара в своем дневнике, примеряю кольцо Гертруды. Оно мне впору!

Растягиваюсь на кровати и поднимаю руку к свету. Бриллиант безвкусный, конечно, да и розовое золото давно не в моде, но… почему-то оно подходит мне. Это такая же позволительная чушь, как и романы на моей книжной полке. Еще глоток – и я, состроив невинные глазки, любуюсь его блеском под «Я хочу держать тебя за руку», воркующее в динамиках.

Струйки дождя просачиваются под оконную раму, и капли стучат по подгнившей половице. Я просыпаюсь на влажной подушке и мотаю головой, стряхивая ночной кошмар. Мои родители, Чарльз и Лора Маккейди, погибли в автокатастрофе два года назад, и с тех пор меня мучают сновидения, достойные кисти Дали. Туманные мысли об утрате не отстают еще долгое время после того, как я чищу зубы, умываюсь и журю подсознание за дурной вкус.

Я распахиваю окно и моргаю, чтобы отогнать видения. Прилипчивые кошмары – это проблема. Возможно, из-за них я до сих пор живу у бабушки с дедушкой и уж точно по этой причине никак не найду нормальную работу. Смерть родителей остановила мое развитие на каком-то значимом этапе, и я не двигаюсь дальше. Не желаю идти вперед, не могу отступить назад. Я вдыхаю пряную свежесть дождя и кашляю, уловив более прозаический запах бекона.

Я заглядываю в комнату Грейс. На экране телевизора препираются Люсиль Болл и Деси Арнас. Болл нарядилась наподобие корзинки с фруктами, Деси одет в костюм, а бабушка в своем цветастом халате, сидя на покрывале с пионами, вылитый розовый куст. Кожа у нее бледная, как бумажная салфетка, а волосы аккуратно уложены. Странное дело: она всегда тщательно причесывается, хотя никогда не выходит из дома. На заре своей молодости Грейс Маккейди слыла украшением Истпорта, штат Мэн, и даже знаменитости оказывали ей знаки внимания. Но вот на коже пролегли морщины, в волосах заблестели седые нити, и она стала тратить все больше времени, чтобы «навести красоту». Когда умер мой отец, Грейс затворилась в своей комнате и больше оттуда не выходила. Она прихорашивается, подкрашивается и прячет скорбь по сыну под слоями персиковой пудры.

– Ты принесла мою…

– Специальная доставка! – Я бросаю на кровать упаковку «Застенчивой фиалки» и следую на кухню, на запах сала.

Виктор сидит в капитанском кресле из искусственной кожи. Волосы его белы, как манная каша, а на губах неизменная отстраненная улыбка. Рядом стоит портативный радиоприемник, и он крутит колесико в поисках полицейского канала. Сам дедушка не коп, ему просто любопытно.