Этикет для убийц и влюбленных - Фицджеральд Хили Анна - Страница 2

В детстве я мечтала работать в музее. Грезила о просторных мраморных залах, где в лучах света кружится пыль, о том, как буду кокетничать с археологами, пока те собирают скелеты динозавров. Летят на пол вязаные жилеты, задвигаются в шкафы хранилищ каменные таблички, и мы неистово ласкаем друг друга в галерее декоративных искусств. С этими бреднями в голове я подалась на курс лингвокультурологии. Думала, стану переводчиком древних текстов, выйду замуж за ученого не от мира сего и проживу свои дни, утопая в роскоши. Но оказалось, что древние языки никому не нужны. И теперь меня убивают бесконечные отказы от музеев по всей стране.

Я кисло разглядываю первый конверт: из Тритонского архива античной литературы, адресовано мисс Вильгельмине Маккейди. Такое официальное обращение всегда сулит неприятности – значит, отправитель ничего не знает обо мне. Пробегаю глазами письмо с вежливым, но жестким отказом, комкаю и отправляю в мусорную корзину. А потом берусь за другой конверт.

Тонкий. Как все письма с отказом. Даже мое имя не указано, только номер почтового ящика. Два штампа. Необычно, хотя это не спасает конверт от моего гнева. Нет ни одной причины вскрывать его, я и так знаю, что там. Рука тянется к мусорке.

– Билли! – Мистер Таунсенд высовывается из окошка, и я поспешно запихиваю конверт в сумку. Ненавижу вышвыривать нераспечатанную корреспонденцию на глазах у почтальона, это же оскорбление мундира! – Тут для тебя гуава!

Он сияет, седые волосы блестят в свете флуоресцентной лампы. Мистер Таунсенд регулярно балует меня какой-нибудь экзотикой. Думаю, это потому что он видит, как я всякий раз расстраиваюсь, просматривая почту, и гуава – утешительный приз. Я благодарю его и иду дальше.

Цветочный рынок утопает в пионах, в пекарне Минго толпятся студенты, все в крошках от печенья. Я миную пушки времен войны 1812 года, протискиваюсь мимо Лео Миллса – тот тащит ящик с бутылками молока. Из окон парикмахерской «Приморский салон» меня провожает взглядами целая армия домохозяек, они точат коготки и накручивают на головах «пчелиные ульи» в предвкушении вечерней пирушки. Чем ближе к набережной, тем ощутимее дыхание бриза, но я не замечаю его. Для меня это запах дома. С военного корабля, прибывшего на заправку, раздается пронзительный гудок.

Спустившись на волнорез, шагаю вдоль гранитных глыб, вгрызаясь в гуаву и обводя взглядом залив Пассамакводди. На рыболовецких судах вытягивают сети, тюлени нежатся на мелководье, а я устраиваюсь на краешке согретого солнцем камня. Черт, вся перемазалась во фруктовом соке. Вытираю руки о юбку и лезу в сумку.

Конверт из тонкой бумаги, белый, словно яичная скорлупа. Никакого обратного адреса, только аккуратно выведенный номер моего ящика. Сзади – сургучная печать, которую я с хрустом ломаю.

Когда я пробегаю выведенные четким наклонным почерком строки, у меня падает челюсть. Как называется смесь смущения и восторга? Существует ли такое слово вообще? Я в жизни не была так ошарашена и заинтригована. Что за Гертруда? Кто такой Эдгар? И как это письмо занесло в мой почтовый ящик? А я его чуть не выкинула!

Волны одна за другой накатывают на камень. Я теряюсь в догадках. Странное дело – уголки глаз влажны от слез. В глубине души я всегда надеялась, что со мной приключится что-нибудь необычное. Письмо пылкое, безыскусное – и оно будит во мне любопытство. Эта пара словно сошла со страниц тех романов, которые я глотаю вечерами. Я запихиваю листки обратно в конверт, и на колени мне выпадает что-то маленькое. Опускаю глаза. В складках плиссированной юбки сверкает золотое обручальное кольцо. По свитеру скачут солнечные зайчики от бриллианта с огранкой «принцесса». Глазам не верю. Это у меня от скуки галлюцинации начались?

– Привет! – раздается приятный голос.

Я неуверенно улыбаюсь молодому человеку, что уселся на камне всего в полуметре от меня.

– Только не это, – бормочу я, торопливо пряча в сумку письмо и кольцо.

Курортник. Я всеми силами стараюсь держаться от них подальше. Чертовы снобы, у которых больше денег, чем хороших манер. Появляются с июньской сиренью и исчезают с августовской жарой. Порой я вижу краем глаза этих золотых божков – они разъезжают в сверкающих авто, сгребают бутылки мартини и арбузы в магазинах, крутят штурвалы яхт, создавая столпотворение в бухте.

– Чем могу быть полезна?

Хоть бы убрался восвояси.

Выглядит он как модель «Брукс бразерс» – иронически изогнутая бровь, ленивая улыбка. В волосах песочного цвета пробиваются серебристые нити, посверкивающие на солнце. Прическа слегка растрепана, и это единственное, что нарушает безупречность его облика. Маленькая родинка под левым глазом – признак артистической натуры. Высокий (хотя будем откровенны: рядом со мной кто угодно покажется рослым), с рельефными скулами. В серых с крапинками глазах играет улыбка.

– Почему мы с вами раньше не разговаривали? – С таким голосом впору управлять целевыми фондами или командами гребцов.

Действительно, мы много раз встречались глазами, но ни один не сделал шаг через ту сословную пропасть, которая нас разделяет. Такому в лодочных клубах не учат.

– Потому что жизнь чересчур коротка для разговоров с привлекательными незнакомцами? – Я пожимаю плечами. – Вдруг вы окажетесь занудой. Лучше остаться в мире фантазий.

– То есть я уже нагнал на вас скуку? Быстро!

– Я представляла вас более остроумным. – Поразительно, как легко колкость срывается с языка. И это вместо смущенного лепета. Наверное, напористый тон письма на меня так подействовал.

– Мои извинения, мисс… – Незнакомец выжидательно смотрит на меня.

– Вильгельмина… То есть Билли. – Протягиваю было руку, но спохватываюсь, что перемазалась соком.

– А я Эйвери, – отзывается он с ухмылкой.

Фамилию не добавляет, и в этом нет необходимости. Блестящая медная табличка с буквой «В», украшающая ворота Вебстер-коттеджа, могла быть пришита к его широким брюкам или коричневому кожаному ремешку часов.

– О нет! – Я в панике смотрю на циферблат. – Который час?

– Начало шестого. – Он снова усмехается, поняв, что́ сейчас начнется.

– Превосходно. Я опоздала на работу.

– Какой скандал! – В его глазах пляшут веселые искорки. – Может, мне тебя проводить?

– Не надо, пожалуйста. Мне лишь этого не хватало, – огрызаюсь я и тут же кошусь на него – не обиделся? Сарказм в Истпорте не в ходу, лучше не перегибать палку.

Но он и ухом не ведет.

– Рад, что с самого начала произвел идеальное впечатление.