Этикет для убийц и влюбленных - Фицджеральд Хили Анна - Страница 1

От огня остается одинокий язычок пламени, мечущийся среди золы. По потолку пляшут тени. Они вьются вокруг друг друга и отшатываются, точно несмелые любовники.

– Расскажешь мне кое-что? – спрашивает он. Голос у него глубокий, заговорщицкий, палец обводит линии ее ребер.

Ее длинные рыжие волосы рассыпаны по подушке.

– Что угодно, – шепчет она. – Только не обещаю, что скажу правду.

– Гертруда, просто развей мои сомнения. С кем еще ты спишь?

– Со всеми, – хихикает она.

Ее смех тонет в бархатной драпировке и парчовых подушках, придавленный тяжелой элегантностью комнаты. Таково свойство старинного тугого кошелька: он прячет все. Вбирает в себя, заглатывает уродливую правду и непристойную ложь, грубые поцелуи и холодные объятия.

– А теперь моя очередь. Выкладывай свой постыдный секрет. Самое худшее, что ты сделал или чего бы тебе хотелось? – спрашивает она, вглядываясь в его искаженное от ревности лицо.

– Убить тебя, – отвечает он, а потом стискивает ее запястья и прижимает их к изголовью кровати.

– Как я люблю твои грязные разговорчики. А почему?

– Потому что они звучат забавно. – Его язык скользит по ее шее.

– Дорогуша, ты хоть знаешь, что означает это слово?

Она снова заливается смехом, и на этот раз ни тканые гобелены, ни высокие потолки с лепным узором не могут его заглушить.

Я сворачиваю влево на Си-стрит, иду мимо библиотеки, аптеки и дедушкиного судоремонтного магазина, давно видавшего лучшие времена. Женщина из химчистки машет мне рукой. Она переходит от двери к двери с корзиной, полной отутюженных скатертей, все – с вышитыми на уголке метками. Заходит к Мюриэль Грант и оставляет вещи в прихожей. У нас не запирают дверей.

У нас – в Истпорте, штат Мэн – нет преступлений. В смысле, настоящих.

И секретов у нас нет. По крайней мере, таких, о которых помалкивают.

Катит молочный фургон с Затерянных ферм, Лео Миллс за рулем жует соломинку. Я замечаю, как он, увидев знак «стоп», ухмыляется – и поддает газу.

Да, и правила движения у нас – скорее не законы, а советы.

Я шагаю дальше по Уотер-стрит, застроенной домишками красного кирпича, мимо бронзовой русалки с ржавым лифчиком-ракушкой. Истпорт – самый восточный уголок Соединенных Штатов, последний оплот новоанглийского китча, который с тоской смотрит на Канаду, отделенную от него заливом. В восемнадцатом веке это был Дикий Восток, пограничное поселение пионеров и торговцев. В девятнадцатом – главный узел контрабанды. В веке двадцатом город сделался центром производства рыбных консервов, а к 1964 году обратился в чистилище. Заводы сардин позакрывались, а человеческое население теперь проигрывает популяции чаек со счетом один к десяти.

Под звон колокольчика я влетаю в «Починку и отделку». У миссис Придмор за кассой от возмущения даже рюши на блузке дрожат: она в шоке от моего опоздания на целых пять минут.

– Извините, пожалуйста!

Я хлопаю ресницами, но получается неубедительно. Закидываю сумку на вешалку – и за работу. Выглядываю из своего уголка за розовым «Зингером» – что там с графиком? Половина десятого отмечена цветом индиго – Бен Джордан принес разорванный комбинезон. Десять – жемчужно-белым нарядом Лидии Пейтон для первого причастия. Десять тридцать – страшными зелеными кружевами для Энни Портер на шестнадцатилетие (она в них смахивает на пережравшего павлина, но ей же об этом не скажешь!). А в одиннадцать мою жизнь превращает в ад Флоренс Пеллетье. Третья примерка черного коктейльного платья за неделю! Тычет мне в лицо кринолин в шестнадцать слоев – придушила бы.

– Может, тут прибавить? – Флоренс надувает губы и виляет бедрами, следя, как покачиваются нижние юбки.

В моде Истпорт отстает от остального человечества на добрый десяток лет, и ни стройный силуэт, ни заниженная талия до нас еще не добрались. Так и кукуем в пятидесятых.

– В эти выходные я хочу произвести фурор в Вебстер-коттедже[2].

– У курортников вечеринка? – Голос у меня неестественно звонкий, губы складываются в подобие улыбки, и я втыкаю булавку в ткань. – Флоренс, ты там всех на лопатки уложишь!

Миссис Придмор из-за кассы следит за моими актерскими потугами. Едва Флоренс выметается за дверь, она тотчас накидывается на меня:

– Ты можешь хотя бы изобразить любезность?

– Я стараюсь.

Это правда. Для меня светские разговоры – как кость поперек горла.

– Получше старайся! Обслуживание с улыбкой, вот наш девиз, Билли! – И она демонстрирует зловещий оскал.

В полдень миссис Придмор уединяется в подсобке для ежедневного ритуала – сэндвича под мыльную оперу, – а я отправляюсь по своим делам. Первая остановка – библиотека. Я озираюсь по сторонам, выкладываю на стойку потрепанную книжку «Шпион в обители любви» и удираю, пока меня не застукали за таким позором. Вторая остановка – аптека Ферналда, надо купить средство для волос.

– Что, шесть недель прошло? – спрашивает Бобби Ферналд, отпуская краску «Застенчивая фиалка», которую моя бабушка покупает с четкостью часового механизма.

– В самом деле? – Я смеюсь – по мне, так целая вечность пролетела.

Теперь на почту. Поскрипывая ботинками по линолеуму, я подхожу к своему ящику «до востребования». Внутри два конверта.