Ловелас. Том 8 (СИ) - Взоров Илья - Страница 25

Значит, пошло.

Теперь это уже не мой скандал. Теперь это их скандал, и он будет катиться сам, потому что каждый участник хочет откусить свой кусок славы. Через неделю про меня может и забудут, а про сенатора — точно нет.

Тут организм внезапно напомнил о себе. Я обнаружил, что смертельно хочу есть.

Со вчерашнего вечера у меня было: три стакана виски в режиссёрской, и бесконечное количество разговоров. Желудок высказался вслух, отчётливо и с претензией.

Надо спускаться вниз, идти в кафе.

Я пошёл в гардеробную и минут пять выбирал, что надеть, — при таком количестве вешалок это, оказывается, отдельное занятие. Остановился на сером костюме и синем галстуке, не слишком вызывающем: сегодня мне ещё разговаривать с половиной офиса.

Хэнка не было, у него выходной, я сам подписал график ещё в машине.

Значит, и тренировки нет. Можно и самому, но где?

И вот тут, застёгивая манжету, я подумал очевидное. У меня сорок первый этаж, кинозал, винная комната и гардеробная размером с квартиру нормального человека. А заниматься мне негде. Что мешает завести свой спортзал?

Скажу Мардж. Она, конечно, спросит, по какой статье это провести, и сама же найдёт, по какой.

Я уже почти ушел, потом вспомнил. У меня важный звонок. Китти!.

Вернулся в кабинет, снял трубку и попросил коммутатор дать мне междугородний.

Посмотрел на часы. Одиннадцать двадцать.

Значит, в Калифорнии двадцать минут девятого. Уже можно — Китти встаёт рано…

— Лос-Анджелес, — сказал я барышне и назвал номер.

— Оставайтесь на линии. Соединяю через операторов.

Ждать пришлось долго.

Междугородный через всю страну — это цепочка из трёх или четырёх барышень, каждая переспрашивает номер, между ними шипение. Однажды я отчётливо услышал женский голос, объяснявший кому-то, что телятина в четверг была несвежая.

Я держал трубку и смотрел в окно на Восьмую авеню.

Желудок высказался ещё раз, уже настойчивее. Я мысленно пообещал ему стейк. Не самая полезная еда с утра…

А в гостиной, ведущий в телевизоре перешел к международным новостям.

Я не видел картинки, слышал только голос.

Диктор рассказывал про то, как вчера в Москве хоронили Маленкова, Хрущева, Булганина и Молотова.

Закрытые гробы. Это фраза сказала всё: значит, собирать было почти нечего, значит, от самолёта мало что осталось.

Колонный зал Дома союзов. Тот же самый, где месяц назад лежал Сталин, — и, судя по описанию, декорации не меняли, только гробов стало четыре вместо одного. Длинная очередь по улицам, почётный караул, смена каждые десять минут, оркестр.

Потом вынос. Лафеты. Красная площадь, трибуна Мавзолея, траурный митинг.

Речей было три. Первым говорил новый председатель Совета Министров.

Диктор процитировал: партия и правительство понесли тяжёлую утрату, но ряды сомкнуты теснее прежнего, и работа, начатая товарищами, будет доведена до конца.

Потом кремация. Урны с прахом — в Кремлёвскую стену, все четыре в один день.

В момент погребения по всей стране остановилось движение. Гудели заводы, паровозы, суда в портах. Пять минут.

Артиллерийский салют — двадцать четыре залпа.

Я слушал и очень отчётливо представлял себе эту площадь. Я на ней стоял девять дней назад, у самого Мавзолея, и мёрз, и смотрел на очередь.

А потом диктор сказал, что президент Соединённых Штатов направил официальную телеграмму с соболезнованиями.

Адресованную лично председателю Совета Министров.

Вот так. Айк послал телеграмму Берии и в текст, я уверен, вставили что-нибудь про надежду на взаимопонимание, потому что иначе зачем бы её вообще посылать.

И, будто подслушав мои мысли, диктор добавил последнее.

Что случившееся, по сведениям Государственного департамента, не повлияет на подготовку встречи в Вене. Подготовка продолжается, передовые группы работают.

Я усмехнулся в трубку.

Лаврентий Павлович тоже работает. А уж как работает товарищ Судоплатов…

— Мистер Миллер? — сказала барышня. — Лос-Анджелес на линии.

И сразу, без перехода:

— Кит?

Голос был далёкий, с шорохом, но живой — и я почувствовал, как у меня само собой отпустило плечи.

— Китти!

— Кит, паршивец! — Она набрала воздуха и выдала всё, что накопилось за две недели. — Почему ты не звонил⁈

— Звонил.

— Когда⁈

— Как прилетел. Полли должна была передать.

— Полли передала, что у тебя всё хорошо, а потом этот эфир с Маккарти! — Она почти кричала. — Кит, так нельзя, я волнуюсь. Мне нельзя волноваться.

— Поэтому и звоню успокоить.

— Тебя там не арестуют? Ты там сенатору такое сказал…

— Все видели, да?

— Кит, весь дом смотрел. Сью визжала. Полли сказала, что ты идиот.

— Полли права.

— Полли всегда права. — Пауза. — Но она потом два раза пересказывала это по телефону подругам. Какой ты боец.

— Вот такие вы женщины лицемерки! — я перехватил трубку — Ты как? Как самочувствие?

— Хорошо. — И, после короткой заминки: — Правда хорошо, Кит. Тошнило первые недели, а сейчас прошло. Ем как лошадь, вес набрала. Полли меня отпаивает каким-то чаем с мятой и говорит, что это от бабки.

— К врачу ходила?

— Дважды. Доктор Финч, тот, которого Полли нашла. Говорит, всё в порядке. Велел не нервничать и не поднимать тяжёлое.

Я улыбался в трубку как дурак.

— Я скоро прилечу.

— Когда?

— Пару дней тут. Надо закрыть вопросы: телевидение, газеты… и ещё Мардж должна выдать мне квартальную отчетность.

— То есть пару дней? Обещаешь?

— Обещаю, — согласился я. — Готовьте торжественную встречу. Оркестр, ковровая дорожка, салют.

— Ага, — сказала Китти. — Салют из бассейна.

— Я серьёзно. Хочу, чтобы все зайки стояли в шеренгу и махали флажками.

— Кит, ты сумасшедший.

— Я уставший.

Она помолчала.

— Ладно, — сказала Китти. — Про дела рассказать?

— Обязательно.

И вот тут её голос переменился окончательно — стал деловым, быстрым, тем самым, за который я её и держу на журнале.

— Майский свёрстан полностью. Лежит в наборе, ждёт твоей визы, я держу до твоего приезда, потому что там одна штука спорная, я тебе покажу.

— А апрельский?

— Апрельский в печати. На днях выходит, в четверг или в пятницу, там типография чуть сдвинула график.

— И как?

— Как договаривались, — сказала она. — Всё по плану.

— Чжоу?

— Чжоу. Обложка и центральный разворот. — Китти понизила голос, хотя её никто не мог слышать. — Кит, Берни превзошёл сам себя! Заголовок разворота — «Восточная красота в новой Америке».

— Синклер придумал?

— Синклер. Он сказал, что это будет самая обсуждаемая обложка года. После Монро и близняшек.

— Нет, Камиллу еще забыли. Какой скандал был…

— Может быть, ты и прав.

Я представил себе эту девушку. Двадцать один год, метр семьдесят пять, волосы цвета черной бронзы, высокие скулы и тот самый разрез глаз, из-за которого на кастинге я не мог оторваться от анкеты. Держалась она прямо и спокойнее всех, и портфолио у неё было профессиональное, единственное среди всех.

— А фермы?

— Пустили, — сказала Китти, и в голосе стало жёстче. — Восемь полос. С фотографиями. Аарон вычитал трижды, каждый факт подпёрт двумя источниками, как ты велел. Имя девушки из Пасадены не печатаем, семья не дала согласия. Мы написали «восемнадцатилетняя из южной Калифорнии».

— Правильно.

— Кит, будет скандал.

— Я знаю. Это наша работа — устраивать скандалы.

— Нет, ты не знаешь. — Она понизила голос. — Мне вчера звонили. Из одного заведения в Аризоне. Очень вежливый мужчина интересовался, правда ли мы готовим материал, и предлагал встретиться и всё обсудить.

Я перестал улыбаться.

— Что ты ответила?

— Что я такие вопросы не решаю, ждите приезда Миллера.

— Молодец. — Я подумал. — Китти, слушай внимательно. Если позвонят ещё — не разговаривай вообще. Переводи на Аарона, у него есть инструкция. И скажи Берни, чтобы негативы по фермам убрали из фотолаборатории в банковскую ячейку. Сегодня же.