Ловелас. Том 8 (СИ) - Взоров Илья - Страница 24

Ее дыхание стало рваным, тихие стоны срывались с губ, когда она увеличила скорость, насаживаясь на меня все быстрее и жестче. Ощущение ее власти доводило до предела. Вспышка наслаждения накрыла нас одновременно — она громко вскрикнула, судорожно сжавшись вокруг меня, а я сжал ее бедра докрасна, отдавая ей весь свой импульс до последней капли.

И да, я не стал предохраняться.

* * *

Минут пять мы лежали без сил, потом Эстер приподнялась на локте, пытливо на меня посмотрела и спросила:

— А если ребенок? У меня опасные дни.

— Хьюз подписал аффидевит на Кристи. Это одна из моделей Ловеласа.

— Я знаю, кто это…

— У меня в портфеле лежит. Можешь глянуть на досуге.

— Кит, ты не ответил на мой вопрос

— Подпишу такой же, определю содержание. Жениться не обещаю, врать не буду.

— Да кто бы поверил — фыркнула Эстер. Задумалась.

Потом поколебавшись спросила:

— В Мардж ты тоже кончал?

— Эстер!

— А что? У тебя тут конвейер.

— Это не очень корректный вопрос, но я тебе отвечу. Нет. И знаешь почему?

— Почему? — Херст нависла надо мной, положила руки на плечи. Она прямо сверлила меня глазами.

— Потому, что мисс Стайн я поднял на такую вершину, которую ей забраться было практически невозможно. Она это знает, я это знаю. Она будет цепляться за нее зубами и всеми частями тела.

— Ага, знаем мы эти части тела! — Эстер кивнула на кровать

— И это тоже. Но секс с ней — приятное дополнение нашей сделки. Скрепляющий ее. А вот ты уже сразу родилась на вершине. И с тобой сделку надо скрепить сильнее. А что может быть лучше общего ребенка?

— Я хочу замуж!

— Твоя семья меня никогда не примет. Выскочка, который их к тому же ограбил. И мы оба это знаем.

Эстер на автомате кивнула, сильно покраснела. Слезла с меня, начала одеваться.

— Ты так сильно уверен, что общий ребенок что-то исправит?

— Думаю да. Ты говорила, что у тебя есть бабка?

— Есть. Она после смерти деда управляет всем семейством. И кстати, очень зла на меня, что с тобой связалась и пошла работать директором.

— Познакомь нас. Какие-то мосты надо навести будет.

— Серьезно? А как же Миллер-грабитель?

— Проведи подготовительную работу. Мол, Миллер — это ширма. Проблема в банкирах Уолл-Стрит и Хьюзе. Без их денег, информации он никогда бы не смог захватить корпорацию.

— Звучит… манипулятивно. И цинично.

Круглая попка Эстер последний раз сверкнула в моей спальне и спряталась под строгой синей юбкой.

— Так и есть. Зато когда забеременеешь…

— Если забеременею… Боже, это будет позор. Внебрачный ребенок!

Я задумался насчет Китти. Я ведь даже ей не позвонил, как прилетел! Сейчас же займусь, как уйдет Эстер.

— Что-нибудь придумаем. Какая-нибудь длинная командировка, когда будет виден живот. Родишь в Европе. Короче, когда забеременеешь и родишь, она тебя мигом простит. Одним моим выстрелом в тебя — решаются две проблема. Мир в клане Херстов плюс ребенок-наследник.

— Или наследница. Ладно, подумаю, манипулятор! — Эстер достала из сумочки сложенную газету, кинула ее мне на кровать — Это Дэйли Миррор, утренний. Еле успели!

Глава 15

Краска на газете еще не успела засохнуть и сразу отпечаталась у меня на пальцах.

«Дейли Миррор», утренний выпуск. Первая полоса отдана целиком нашей теме.

Вверху шапка в четыре колонки: СЕНАТОР ПЕРЕШЁЛ ЧЕРТУ. ОХОТА НА ВЕДЬМ ПРОДОЛЖАЕТСЯ. Ниже два снимка рядом. Слева февральский, из зала триста восемнадцать: Маккарти с молотком в руке, рот открыт, и я напротив него с непроницаемой физиономией. Справа вчерашний кадр с эфира — я уставил палец в камеру, лицо злое. Фотограф поймал меня ровно ту секунду, когда я задавал свой вопрос.

Подпись под ними: «Февраль. Апрель. Два раза за два месяца».

Передовицу писали злые люди, которым дали волю.

Начиналось с фактов, сухо: вчера в двадцать один сорок семь сенатор от Висконсина позвонил на коммутатор телевизионной станции и потребовал вывести его в эфир. Далее по минутам — что говорил, где сбился, как ругался, в чем признался (был пьян).

Дальше шло всё остальное.

Что за три года подкомиссия по расследованиям вызвала на допрос больше шестисот человек и не предъявила ни одного обвинения, по которому был бы вынесен судебный приговор. Что из вызванных больше сотни потеряли работу, а двое покончили с собой, и обе фамилии были названы.

Что в феврале пятидесятого в Уилинге сенатор объявил, что у него в руках список из двухсот пяти коммунистов в Государственном департаменте, через девять дней в Солт-Лейк-Сити их стало пятьдесят семь, а в Сенате он говорил уже о восьмидесяти одном. Список никто никогда не видел и что происходит с ним — никто не понимает.

Что в его комитете сидит двадцатипятилетний юрист без судебного опыта, который допрашивает людей вдвое старше себя. Причем разбирает их жизнь на мелкие шестеренки. Это они про Кона. Молодцы, не забыли этого умника.

Что метод сенатора состоит не в доказывании, а в обвинении: человека вызывают, публикуют его фамилию, и дальше он до конца жизни объясняется, а комитет идёт дальше. Ведь скрытых коммунистов еще так много, а конвейер не может простаивать. Это нам объяснил еще Генри Форд.

В последнем абзаце еще раз про вчерашнее. Что человек, распоряжающийся судьбами шестисот граждан, вышел в эфир в нетрезвом виде и не смог связать двух фраз, нецензурно ругался на всю страну. И что вопрос теперь не в том, прав он или нет, а в том, достоин ли он вообще занимать своё место. А вот жители Висконсина явно достойны большего, чем сенатор Маккарти.

Я перевернул полосу.

На второй — комментарии. И вот тут наши ребята за ночь успели такое, чего я от них не ждал.

Они подняли сенаторов.

Дозвонились по домам, ночью, и трое ответили. Двое ушли в дежурное — «мне не показывали запись», «не берусь судить о состоянии коллеги по телефонному разговору».

А третьим был лидер меньшинства. То есть демократ.

Он говорил осторожно, длинно. Смысл сводился к двум фразам. Что Сенат — это место, где джентльмены разговаривают друг с другом уважительно, и что если член палаты ведёт себя иным образом публично, то палата располагает процедурами и в своё время ими воспользуется. Дескать, комитет по этике уже проинформирован.

Я сложил газету.

Умница, Хефнер. Да и Эстер отработала на все сто.

Я прошел в гостиную, включил телевизор и начал прыгать по каналам. Черт, как же неудобно. Может телевизионный пульт запатентовать и запустить в продажу?

На Эн-би-си шла утренняя программа — та самая, с ведущим в очках и с шимпанзе, которого они посадили в студию для рейтинга. Обезьяны на этот раз не было — тут бы только идиот не понял аллюзий. Ведущий сидел с двумя гостями, и на титре стояло: «Границы дозволенного в эфире».

Я послушал минуты три. Один гость говорил, что телевидение обязано нести ответственность за то, что выпускает в эфир. Второй возражал, что прямой эфир на то и прямой, и что если начать отсеивать звонки, то получится не разговор, а спектакль.

Про то, кто именно звонил, оба старательно не говорили. Но все понимали.

Дальше. Местная, нью-йоркская станция — двое мужчин за столом, один с газетой в руках, и газета была моя. Тут говорили посвободнее, костерили Маккарти.

Ещё дальше — Эй-би-си.

И вот там уже совсем не церемонились.

Комментатор с бабочкой и выражением человека, которому долго не давали высказаться, говорил прямо: поведение сенатора несовместимо с его должностью, вопрос о его пребывании в Сенате должен быть поставлен, и лично он считает, что палате следует рассмотреть исключение. Порицание его ничему не научит.

Я даже присвистнул.

Эй-би-си, между прочим, барахтается на четвёртом месте и ищет, чем себя обозначить. Вот они и обозначились: взяли самую громкую тему дня и пошли дальше всех. Рейтинг наше все!