Ловелас. Том 8 (СИ) - Взоров Илья - Страница 26

— Уже, — сказала она. — Позавчера. Полли распорядилась, говорила с Гвидо. Мы усилили охрану.

Господи, как хорошо, когда вокруг тебя взрослые люди.

— А Маккарти? — спросил я.

— Что Маккарти?

— Колонка. Поставили колонку Синклера про свободу слова?

— Да, — сказала Китти. — Только теперь она будет смотреться совсем иначе, правда? Номер уйдёт в киоски через три дня после того, как ты в прямом эфире спросил сенатора, сколько он выпил.

Я даже не сразу нашёлся, что ответить.

Действительно. Мы верстали эту колонку три недели назад, до моего отъезда, когда ничего ещё не было. А выйдет она аккурат в тот момент, когда вся страна про это говорит.

Случайно вышло.

Хотя, если честно, я себе такого и нарочно не устроил бы.

— А по деньгам что?

Она зашуршала бумагами — я отчётливо услышал, как она перекладывает листы, и представил себе её стол с тремя стопками, разложенными по её собственной системе.

— Апрельский тираж — полтора миллиона.

Я присвистнул.

— Полтора?

— Полтора. Синклер поднял на двести тысяч против марта, потому что типография согласилась. Разошлось бы и больше, но нам печатать негде.

— А деньги?

— На счетах журнала два миллиона триста, — сказала Китти. — Это после всех выплат, после аренды и после того, как мы заплатили за новое оборудование в фотостудии. Доходы растут каждый месяц, и растут быстрее, чем мы успеваем считать. Кит, я серьёзно: мне нужен ещё один бухгалтер.

— Возьми двух.

— Возьму. — Пауза. — И вот ещё что. Это моя мысль, ты не сердись.

— Говори.

— Может, купим свою типографию?

Я замолчал.

— Кит?

— Я думаю.

— Просто смотри, — заторопилась она. — Мы каждый месяц ругаемся из-за графика.

— Сколько стоит типография?

— Не знаю точно. Я узнавала осторожно — есть одна в Глендейле, у них две ротации и они плохо загружены. Хозяин старый, детям это неинтересно. Кит, по-моему, там можно договориться.

Я смотрел в окно на Восьмую авеню и думал.

Своя типография — это независимость от чужого графика. Это возможность печатать столько, сколько продаётся, а не сколько дают. И это, между прочим, ровно тот же принцип, по которому я вчера объяснял Корригану про арендованные станции, только наоборот.

И ещё: человек, у которого есть своя типография, не боится, что однажды типография откажется печатать материал про фермы для похудения. Или про сенатора.

Вот это, пожалуй, главное.

— Китти.

— Да?

— Это хорошая мысль.

— Правда?

— Правда. — Я слез со стола. — Собери всё, что сможешь, по этой типографии в Глендейле. Тихо, без шума, через третьих лиц. Сколько машин, какой износ, сколько людей, какие долги. И не называй нашего имени, иначе цена вырастет втрое.

— Уже собираю, — сказала Китти.

— Ты невыносима.

— Я предусмотрительна.

— Китти, береги себя. Все, целую!

Я положил трубку.

Глава 16

Дальше день меня схватил и понёс.

В половине первого я всё-таки съел свой стейк — прямо в редакционной столовой на седьмом, под споры о тиражах. В час было совещание с Хефнером и главными редакторами четырёх нью-йоркских изданий. В два — с Мардж и Эстер по кварталу.

— Отчётность за март подбита, расчеты предварительные — финансовый директор разложила листы веером. — Окончательный будет через две недели, но плюс-минус процент.

— Слушаю.

— Совокупная выручка корпорации за март — девятнадцать миллионов семьсот тысяч.

Я присвистнул.

— Это на два и восемь миллиона больше февраля, — продолжала Мардж, — и на четыре с лишним миллиона больше марта прошлого года при том же составе активов. Чистая прибыль — два миллиона триста тысяч.

— Откуда такой прирост? Еще месяц назад были убытки

— Оттуда. — Она подвинула ко мне второй лист. — Реклама выросла на семнадцать процентов, и это не сезонное, я проверяла за пять лет. Рекламодатель пошёл обратно, потому что перестал бояться, что мы завтра рухнем.

— А тиражи?

Вот тут в разговор вступила Эстер, и глаза у неё загорелись.

— Тиражи, Кит, это отдельная песня. В апреле был рекорд по всем восемнадцати газетам — продали на сорок процентов больше обычного. Такого не было со дня победы над Японией.

— Похороны.

— Твои плёнки, — кивнула она.

— Манхоффа

— Неважно. — Эстер подалась вперёд. — Кит, ты понимаешь, что ты сделал? У нас были цветные кадры оттуда. Цветные! Ни у «Лайфа», ни у «Лука», ни у «Тайма» — ни у кого. Мы поставили разворот в четыре полосы, потом пустили в эфир на всех станциях в прайм, потом продали права двенадцати изданиям в Европе и трём в Латинской Америке.

— Синдикация принесла двести восемьдесят тысяч, — вставила Мардж. — Чистыми.

Я откинулся на спинку.

И все это стоило бутылку виски Мартину.

— И это только начало, — сказала Эстер. — Теперь будут вторые похороны, и там опять четверо сразу, и опять весь мир смотрит на Москву. Кит, скажи честно — у нас там была съёмка?

— Манхофф обещал. Надо его как-то отблагодарить.

Я подумал про Мартина, который прямо сейчас, наверное, уже складывает штатив в глубине комнаты на втором этаже посольства, окнами на Моховую.

— Давай подадим его на пулитцеровскую премию в номинации лучшая фотография года — предложила Эстер — Мы имеем право выдвинуть одного кандидата.

— Выдвигай. А кто там решает? Ральф и Герберт Пулитцер?

— Нет, нет — покачала головой Херст — Там все прозрачно, независимый комитет, открытое голосование, вручение в Колумбийском университете.

* * *

Дальше было совещание с Корриганом и юристами по партнёрским станциям, а самое сладкое осталось на вечер — рекламисты. Автомобильные концерны и авиакомпании запросили увеличить объём в вечернем прайме. Мардж, сидевшая рядом, молча пододвинула мне новый прайс. Да, в апреле мы сделаем три ляма чистыми!

Каждые полчаса кто-нибудь вбегал с новостью.

В шесть по телетайпу пришло, что сенатор не явился на заседание комиссии по этике Сената. В семь — что явился, но к прессе не вышел. В половине девятого ленты сообщили, что лидер большинства вызвал его к себе, и разговор продолжался сорок минут.

Наконец, передали официальное заявление спикера.

Сенат прекратил полномочия постоянной подкомиссии по расследованиям в существующем составе. Плюс стало известно про голосование.

Порицание. Резолюция принята большинством. Формулировка — про поведение, несовместимое с достоинством члена палаты.

Я перечитал ленту дважды.

И, честно говоря, не поверил.

Не в то, что это случилось, — а в то, как быстро. За один день. Такие вещи в этом городе не делаются за день, они делаются за полгода: сначала комитет, потом слушания, потом доклад, потом голосование. Которое еще и пять раз отложат.

Значит, всё было готово заранее.

Значит, бумага лежала у кого-то в столе давно — может, с прошлого года, — и ждала только повода. И вчерашние восемь минут в эфире стали не причиной, а спусковым крючком, который запустил весь процесс.

Господи, а ведь я до последнего был уверен, что это я его свалил.

А я всего лишь оказался поводом. Красивым, публичным, с фотографией на первой полосе.

Впрочем, поводом тоже надо уметь быть.

Телефон зазвонил в десять вечера.

— Мистер Миллер, — сказала барышня с коммутатора, — на линии мистер Рой Кон.

Я улыбнулся. Побежали крысы с корабля.

— Соединяйте.

— Кристофер! — Голос был молодой, гладкий и очень довольный. — Поздравляю.

— С чем?

— Ой, бросьте.

Двадцать шесть лет. Главный юрисконсульт подкомиссии, которой два часа назад не стало. Тот самый, про которого я в феврале сказал, что он опаснее самого сенатора, потому что сенатор кричит, а этот думает.