Товарищ военврач IV (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 21

— Чего это я испорчу-то? — вырваться я ей, конечно, не позволил.

— Ну так ты ж сейчас к Сергеичу в кабинет зайдёшь, на Энгельса брякнешь да потребуешь. А мне потом что, в лагерь?

— Какой ещё лагерь? — опешил я.

— Обычный! Лес валить! — скандальная военфельдшер опять моментально сметила мелькнувшую было ласковую и милую Оксану. — Тебе ж два ЗИСа картошки пришлют, не меньше, а я не смогу равнодушно смотреть, как народное добро гниёт. Продам же непременно. И привет Тамбову, здравствуйте, Соловки…

— Так, отставить продавать вымышленную картошку! — добавил я в голос строгости, хоть и было нелегко. — И мысли эти прекратить! Не дело героической Оксане Павловне Смирно… тьфу ты, Николиной о таком думать. И говорить.

На последней фразе я пару раз крутанул в воздухе указательным пальцем. Она посмотрела за движением, нахмурилась было, но тут же вскинула брови. И закрыла рот ладонью.

В госпитале с отбытием высоких гостей стало как-то потише, если это слово вообще хоть как-то может соотноситься с тыловым эвакуационно-сортировочным, образца 1941 года. Ну, чуть менее нервозно, скажем так. Хотя тоже так себе термин, конечно. Но как бы то ни было, на территории и на подступах к ней не наблюдалось ни паники, ни лишней беготни, что уже радовало. У машин чинно стояли, негромко и сугубо технически, без злобы, матеря какой-то подшипник, Салин с Петровым, при нашем появлении перешедшие на исключительно чистый и литературный русский язык. То есть практически замолчав, пытаясь обходиться одними предлогами и долгими междометиями. Мы махнули им, почти пробежав мимо.

На крыльце встречал верный Коля, вглядываясь в сумерки, как капитан с мостика корабля, и даже лицо было чем-то похоже — волевое, собранное, строгое, менее обычного хмурое.

— Ну как тут? — спросил я, поднявшись на ступеньки. Окся прошмыгнула мимо сержанта, легко хихикнув, и скрылась за дверью, откуда тут же раздалось что-то про угол и последнюю ногу Джураева.

— Тут штатно, — не выходя из образа ответил Чарный. — А там как?

— Там — как в сказке, — честно ответил я. — Чисто, красиво, шикарный вид. И шаром покати. У нас стол да койка.

— Бедноватая сказочка выходит, — вздохнул он.

— Ну, не всё сразу. Вон, водители починят подшипник, помогут с переездом. Вам-то хоть есть, чего перевозить… — не удержавшись, вздохнул и я.

Да, эти неожиданные изменения в статусе тревожили. Но не в части перехода из холостых в боевые, а в той, что вместо моей «звонкой» кельи я стал обладателем аж двух комнат, кухни и санузла. С балконом даже. И наверняка каждая из комнат тоже обладала повышенной слышимостью. Вспомнился не ко времени старый анекдот, когда делегация из СССР вылетала с визитом в Париж. Один из пассажиров поднял руку и спросил у стюардессы: «А как будет по-французски „я прошу политического убежища“?». Через ряд поднялся мужчина в сером костюме и при служебном лице: «А вы, Абрам Гершевич, с какой целью интересуетесь?». «Да ни боже ж мой, какие цели, шо вы такое говорите⁈ Я просто хотел узнать, кто с нами летит старшим от КГБ!».

— Вань… Между нами… — Коля мялся, чем удивлял и настораживал не меньше всего остального.

— Не тяни уже, режь давай!

— Резать — это тут и без меня полно умельцев, — отмахнулся санитарный казак. — У меня по жилплощади вопрос…

— Уже? Мы ж там толком и не побывали ещё! — удивился я.

— Да не тот вопрос! Тьфу, не перебивай ты, я и сам собьюсь… Ненашевы! — воскликнул вдруг он.

— Чего «Ненашевы»? — я даже обернулся на всякий случай, посмотреть, не обступала ли госпиталь династия плотников.

— Обещались с мебеля́ми помочь! Так что надо будет тебе унять как-то свою Палну, пока она тут пол Тамбова не приобрела, — улыбнулся Коля.

— Вот это очень удачно, — порадовался я, не обратив даже внимания на то, что сверхсекретная новость, озвученная совсем недавно в моей «громкой» каморке, стала, кажется, городским достоянием совсем уж в рекордные сроки. И отметив, как неожиданно приятно было слышать про «мою Палну».

— Ещё б не удачно! Лучшие краснодеревщики в области — тоже они! — довольно закивал Чарный. — Такой гарнитур обещали справить — что ты! Царский!

— Царский-то нам ни к чему бы, вроде, Коль. Вот прям совсем ни к чему, — покосился я на него.

— Ну, не то, чтоб царский, конечно, — понял промашку он. — Но для советского врача, которому факт наличия золотых рук лично подтверждают главные хирурги фронтов — сгодится, думаю.

— Да хорош уже, и ты ещё туда же, — принимать комплименты, особенно касающиеся работы, я так и не научился.

— Чего «хорош»-то? — пробурчал он. — Чего «хорош»? Вон, Николай Сергеич, как вслед паровозам ручкой помахал, так у себя в кабинете закрылся и не выходит вовсе. Не иначе, того, на нервной почве. Кабы не ты — кто знает, чем эта ихняя комиссия бы закончилась для него?

— А чего б ему стало-то? — удивился я. — Показатели хорошие, статистика отличная, больные, вон, как мухи выздоравливают, тьфу-тьфу-тьфу.

Коля явно цитату из Гоголевского «Ревизора» не оценил и уставился на меня тяжело.

— Ладно, не бери в голову. В книжке одной так писали. Нет, не в «Мурзилке», сразу говорю! — предвосхитил я рвавшееся из сержанта скептическое предположение. — «Вечера на хуторе близ Диканьки» читал? Вот, тот же автор.

— Ладно, ещё мы про книжки не говорили на ночь глядя. Чего делать-то будем?

— Как чего? Работать. Жить и побеждать, как партия и товарищ Сталин учат. Ничего особо и не поменялось, кроме того, что жить теперь станем соседями. Мы недолго в квартире были, никого из жильцов там не встретили, а по этажам ходить, в двери стучаться, что-то не ко времени, вроде, показалось. Вот как новоселье будем справлять — так со всеми разом и познакомимся, — сказал я. И добавил, подумав:

— Там, наверное, если не в каждой квартире, то уж на каждом-то этаже точно по чекисту. А то и по два.

— И чего? — как-то непонятно переспросил он.

— Ничего, говорю же. Жить будем, работать. В гости ходить друг к другу… если разрешат.

Но от развития этой мысли, которая никак не хотела нормально развиваться в темноте и на ночном холоде, пришлось экстренно отвлечься.

— Николин! — женский крик в пустом коридоре заметался ласточкой меж стен. Знакомый голос, родной. Но уж больно встревоженный.

Коля рванул дверь, я влетел внутрь так, будто мы жилмассив штурмовали. Вот только скорость продвижения была другая — неслись, как на пожар, а не выцеливали каждый тёмный угол прежде, чем хоть один шаг сделать, и гранаты вперёд на всякий случай не закатывали.

— Что тут⁈

Влетев в палату, из которой и донёсся крик, я увидел Оксану, что пыталась одновременно измерить пульс бойцу на кровати у левой стены, успокоить Марусю, которая, кажется, была близка к обмороку, и начать делать непрямой массаж сердца.

— На полуслове оборвался и взялся помирать, гад! — выкрикнула она.

Для простого человека в этой одной злой фразе было бы мало данных. Но мне хватило. Мгновенная потеря сознания, агональные вздохи, судорожно-хриплые, редкие тонические подёргивания, короткие. И губы, вон, в синеву уже пошли. Значит, это, скорее всего, не асистолия — там и пульс, и дыхание угасают относительно синхронно. Получается, фибрилляция желудочков. Встало сердце. И прошло уже, пока мы летели по коридору, секунд десять. И на то, чтобы его «запустить», у меня совсем мало времени. Но, если это на самом деле фибрилляция, то…

— В сторону всем!

Оценка состояния больного заняла как раз те полторы секунды, что потребовались мне, чтобы добраться до кровати, а остальным — убраться от неё.

— Я те дам, помирать на руках у моей невесты! — прорычал я.

И ударил.

Левую ладонь на нижнюю треть грудины. По ней кулаком правой, мягким основанием, где ребро ладони, резко, хоть и без замаха. Глухой звук удара. Тело бойца на койке дёрнулось, выгнулось дугой и опало, как если бы я использовал привычный дефибриллятор, которого, как и много чего другого, не было и в помине. По левой кисти, которой я тряс, пока пальцами правой нащупывал пульс на сонной, растекалась боль. Глупо будет самому себе пястные кости сломать, конечно.