Товарищ военврач IV (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 20

Тут, на Интернациональной, котёл был, судя по всему, твердотопливный, как сказали бы в будущем. Или «на дровах», если называть вещи своими именами. Широкие подоконники, толстые стены, полы из плотно пригнанных досок, выкрашенных привычной уродской красно-коричневой краской, синяя краска в санузле и на кухне, обои в полоску и цветочек в комнатах. Балкон! Тут был даже балкон с видом на улицу и палисадничек под окнами! А на кухне под подоконником — забытое эхо прошлого: «встроенный холодильник». Только не такой, к каким привыкли дети двадцать первого века, не лаконично вписывающийся в кухонный гарнитур многокамерный с системой «ноу фрост», а одна дверка на крючке, крашеная той же бледной синей краской, и ниша за ней, разделённая одной полкой. Там, как говорила моя память из детства, хранили продукты те, кому настоящий, полноценный холодильник не был доступен или не полагался по статусу. Вполне рабочий способ, даже, я бы сказал, рабоче-крестьянский, такой же, как вывешивать зимой продукты за окно, в форточку, в авоське.

Из мебели в квартире был тяжеленный обеденный стол в кухне, занимавший, кажется, половину её площади, и кровать с сеткой и еловыми «шишечками» на никелированных столбиках спинки. Я ходил вслед за товарищем Смирновой, тщетно пытаясь удерживать на лице выражение равнодушное и скептическое. Но никак не выходило. Стальная военфельдшер порхала из комнаты в комнату так, будто на этот раз метлу не забыла точно.

— Вань! Смотри! Кафель!

— Вань, гляди-ка — тут под подоконником можно продукты хранить!

— Ух ты! Вот это стол! Столи́на целый! Ну всё, Зинка теперь точно от зависти помрёт!

Смотреть за тем, как её приводили в восторг простые вещи, было так неожиданно приятно, что я так и ходил следом с лицом счастливого дурака, пока она сновала туда-сюда.

— Фух! — устав восхищаться, она подпрыгнула и уселась на подоконник, привалившись спиной к стене, проверив предварительно, не мазалась ли побелка на откосе. — Ну всё, Николин, теперь нипочём не отвертишься. Танцы там, обжиманцы, койка, в конце концов — это всё по военному времени дело несерьёзное. Но предъявить даме такое хозяйство и не жениться — это позор и поведение, недостойное кавалера. Позорящее коммуниста!

Я стоял рядом, продолжая улыбаться. То, как она сочетала высокий слог и исконно-посконную народную мудрость, искренне умиляло.

— Ну, я, во-первых, и не думал отлынивать. А во-вторых, откуда эта мещанская меркантильность, товарищ? С каких это пор советские граждане меряются… хм-м-м… квадратными метрами?

Но, видимо, по моему лицу было понятно, что об испорченности москвичей квартирным вопросом я имел некоторое представление от того же самого коллеги-классика.

— Я, Вань, знавала тех, кто отдался бы не только за такой ордер, но даже за очередь на жилплощадь. Не на выдачу ключей, а просто чтобы чуть ближе к ней перевстать, — с неожиданной серьёзностью в голосе проговорила она, глядя, как по улице от Вокзальной площади катил неторопливо автобус.

Я как-то не придумал, как отреагировать на подобные откровения, поэтому обнял её за плечи молча. Общественный транспорт, покачиваясь, неторопливо плыл на восток, в сторону набережной и горсада. Подумалось о том, что весной там, наверное, красиво, музыка играет… И не важно, что реку, как говорила Окся, тоже звали «на три буквы» — Цна. И даже то, что до Победы ещё столько времени…

— Не придумаю, чего и ответить. Просто молча постою, ладно? — я прикоснулся щекой к её макушке.

— Да уж, ты лучше молчи, действительно. А то пошутишь опять, как ты умеешь, и мне вместо того, чтобы думать, где комод раздобыть, таз и пару кастрюль, придётся тебе глаза выцарапывать, — вздохнула стальная товарищ Смирнова.

— Не надо мне глаза выцарапывать, я к ним привык, — в шутку зажмурился я.

И она поцеловала меня. И в закрытые глаза, и в нос, и в лоб, и в губы. То, что в книжках называли «осы́пала поцелуями».

Мы ещё некоторое время посидели на широком подоконнике, глядя за тем, как гасли окна в домах через широкую Интернациональную улицу. Их закрывали плотной тканью, так, чтобы с воздуха город не был похож на город — только чёрная мёртвая земля, поля, леса и реки, без проблеска, без искорки. Огромная страна от Балтики до Чёрного моря была вынуждена прятаться по ночам от тех, кто нёс её жителям гроздья смерти под чёрными крыльями или в железных чревах летучих машин с крестами. От Онеги и Ладоги до Керчи и Туапсе смотрели в небо стволы зениток, чтобы при первых звуках налёта вспороть темноту под звёздами, помешать убийцам бомбить города, северные погосты и южные хутора. Вспомнилось, что фашисты за сорок первый уничтожили какое-то невероятное количество советских самолётов прямо на аэродромах, получив таким образом господство в воздухе. Убив не только крылатые машины, но и лётный состав, тех, кто воевал над Испанией, кто сбрасывал японцев с неба на грешную землю над Халхин-Голом.

— О чём думаешь? — шёпотом спросила Оксана.

— О том, что если у Николая Сергеевича получилось договориться с Митряшовым, и у чекистов нашлись зенитки, то эшелонам теперь проще будет добираться до нас, — ответил я. — А нам — проще принимать их, не боясь, что разбомбят прямо на станции.

— Прав был Ницше, — тяжко вздохнула она. — «Каждому своё». Я вот думаю, где бы картошки раздобыть, хоть пару мешков бы.

— Говорят, у Цицерона он эту фразу спёр. А тот — у Платона, — улыбнулся я.

— Самый умный? — товарищ Смирнова умудрилась как-то принять горделиво-вызывающую позу, не вставая с подоконника и не выбираясь и моих объятий.

— Да где уж там, — фальшиво вздохнул я. — Так, нахватался по верхам, пока полы мыл при Первой Советской в Минске.

— Мне-то не плети, — отмахнулась она. — Всем бы так полы мыть да по верхам нахватываться. Чтоб их работу оценивать аж главхирургов фронта присылали! Кстати, как думаешь, почему приехал Данайтис, а не Ищенко?

Мысли о том, почему вместо главного хирурга Юго-Западного фронта, к которому относился «четырёхсотый», прислали Владислава Осиповича, у меня были. Разные, много, в том числе взаимоисключающие.

— Откуда мне знать, Оксь? — пожал я плечами. — Может, менять думают, может, ещё по какой причине. С этими нашими показательными выступлениями, что в части врачебной работы, что в части контрдиверсионной, вопросов у командования друг к другу явно достаточно. А там, наверху, у людей свои резоны.

— Это точно, — она откинула голову так, чтобы видеть мои глаза. — И чем выше, тем сложнее. И страшнее.

— Точно. Поэтому я как-то не стремлюсь знать больше, чем положено скромному молодому военврачу третьего ранга.

— Ох и трепло ты, Николин! — фыркнула Оксана, улыбаясь. — Скромник нашёлся мне! Чекистов гоняет так, что они ему то протезный цех за ночь построят, то полевую операционную за считанные часы развернут, то, вон, хоромы какие выделят! И ещё скажи, что я вру⁈

— Неа, не врёшь. Но тут, скорее, просто повезло, — отозвался я.

— Как моя няня говорила: «везёт тому, кто сам везёт!». А ты тянешь так, что любой воронежский битюг-тяжеловоз от зависти сдохнет.

— Не трожь лошадку! — в шутку нахмурился я. — И что это за привычка такая дурацкая — всех хоронить заранее? Зинка у неё сдохнет, тяжеловоз тоже. Ты прекращай мне переводить личный состав и социалистическую собственность!

— Как скажешь, товарищ военврач, — с неожиданной покорностью ответила стальная Оксана Пална. — А хороню я всех заранее, наверное, по привычке, прав ты. Чтобы потом меньше мучаться.

Я крепче обнял её. Девочку из профессорской или вообще академической семьи, пятый год выживавшую исключительно чудом. Обладающую какой-то невозможной внутренней силой. Доверившуюся мне.

— То-то же. А про картошку не думай. Достану, — переводя тему, пусть и грубовато, неумело, велел я.

— Ещё чего не хватало! — дёрнулась она. — Вот уж дудки! Своими делами занимайся, а в быт и уют мне даже не лезь! Испортишь всё только.