Товарищ военврач IV (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 22

Пульс был. Плоховатый, но совершенно точно был, и, кажется, начинал выправляться. В палате висела тишина, какая, наверное, бывает после близкого выстрела или после драки, когда все вокруг замирают, не понимая, что всё уже закончилось, и что же это вообще происходило.

Под пальцами на сонной артерии еле заметно шевелилась чужая жизнь. Раз. Два. Три. Четыре. Темп и наполнение нарастали. Значит, и сейчас вышло оставить безносую «с носом». Да, пока слабый, неровный — но пульс. И губы, ещё секунду назад синевшие, начинали розоветь. Боец судорожно вздохнул, захрипел, закашлялся — и открыл глаза.

— Это чего хоть щас было-то опять? — выдохнул Коля, стоявший у двери. Маруся за его плечом хлопала глазами и беззвучно кивала, явно присоединяясь к вопросу. Её пальцы, сжимавшие салфетку, заметно подрагивали.

— Это значит «хрен тебе на вдоль фасаду, а не помереть, когда дежурит доктор Николин», — ответила Оксана, которая на меня, правда, тоже смотрела с некоторым недоверием.

— Ну, можно и так сказать, — кивнул я, отходя от койки и разминая ушибленную руку. — Но в истории болезни лучше написать по-другому. Вот так, например: «Внезапное ухудшение состояния, коллапс с остановкой дыхания. Проведена экстренная торакальная стимуляция. В скобочках: прекардиальная перкуссия. Эффект положительный. Ритм восстановлен».

— Пре… чего? — шёпотом уточнил Чарный.

— Да не бери в голову, Коль, — как-то по-матерински ласково отозвалась Оксана. — А то ты и так уж как попугай при кафедре мединститута: столько слов знаешь, а толку-то. Одним больше, одним меньше…

— Это методика такая, — пожалел я снова обиженно нахохлившегося сержанта. — При внезапной остановке сердца, если она вызвана фибрилляцией желудочков, резкий механический удар по грудине может восстановить нормальный ритм. Это, конечно, не стопроцентное средство, но когда выбора особо нет — можно и такое попробовать. Иногда помогает.

— А если б ты не успел? — спросил он, глядя на раненого, который уже начал вполне осмысленно моргать и переводить взгляд с одного лица на другое.

— А если б в течение минуты вот так не вделать — помер бы за милую душу, — уверенно резюмировала Смирнова. — Читали нам про такое на курсах. Только там вероятности другие были, кажется. Похуже сильно.

— Это если пробовать асистолию запустить так, — кивнул я. — Там шансов меньше, раза в три-четыре. Но у нас была чистая фибрилляция, как по учебнику.

По лицам Оксаны, Маруси, Коли и всех раненых в палате было ясно — они тех учебников не читали. И то, что вернуть к жизни того, в ком встало сердце, можно, выругавшись и двинув ему кулаком в грудь, видели впервые в жизни. Ну, кто на что учился.

— Прокапайте хлористого ему, — велел я, возвращаясь к будничному тону, давая понять, что концерт окончен. — Оксан, сделай кофеин подкожно через час, если тахикардии не будет. Марусь, следи за пульсом раз в полчаса, отмечай.

В коридоре было тихо, только два Мальцевских бойца на посту играли в шашки при тусклом свете керосинки. Игра у них была, видимо, специальная, для разведчиков: вместо фигур-фишек — квадратики из сукна разного цвета, а доска, игровое поле, нарисована прямо на тумбочке, кажется, обычным обмылком. Приди проверка — одно движение рукавом, и от неуставного времяпрепровождения нет и следа. Но мне надо было в другую сторону.

Я постучал и приоткрыл дверь, не рывком, не нараспашку, не выходя на центр кабинета, чеканя строевой шаг.

— Николай Сергеевич, разрешите?

— Да-да, Иван, заходи! — поспешно отозвался Покровский. Вслед за тем, как что-то предательски звякнуло пару раз.

На столе у него стояло то самое блюдечко для конфет, но уже пустое. И пятно рядом с ним, с одной стороны ровное, округлое, а с другой — в форме полумесяца. Такие бывают, когда немного промахиваешься, наливая напиток в рюмку. Которой на столе не было.

— Ну как, дошли до квартиры? — бодро спросил он, и я заметил, что глаза его блестят чуть сильнее обычного.

— Да, осмотрелись, спасибо. Соседей, правда, по причине позднего времени не видели никого, но это уж в другой раз, — спокойно ответил я.

— Ну и славно, ну и хорошо, — потёр он руки и покосился на портрет в простенке. Так, будто отчаянно стеснялся его. — А я вот решил тут…

Он склонился под стол и вытянул бутылку зелёного стекла. На этикетке было написано «Армения». Не все запасы, выходит, употребил давеча громкий генерал-майор.

— Может, по рюмашке? — неуверенно предложил Покровский.

— Почему бы и нет? Смотреть на него, что ли? — вырвалось у меня, и фраза прозвучала с интонацией Надюхи Кузякиной с того старого парома, из фильма, который, наверное, покажут только лет через сорок-сорок пять.

— Вот и я так думаю, — Николай Сергеевич оживился, потирая руки, и я вдруг увидел в нём что-то от Васи Кузякина — такое же простодушное, почти детское желание разделить внезапную радость с хорошим человеком.

Коньяк был великолепен. Настолько хорош, что было прямо вот до боли обидно употреблять его после полутора суток на ногах, на голодный желудок, «с устатку», как дед говорил. Ну, с другой стороны, хоть в компании хорошего человека.

— Выходит, не будем соседями-то? — как-то мимоходом спросил главврач, подливая себе.

— Да кто ж его знает, — пожал я плечами. — Вдруг партия решит, что вам тоже не резон в частном секторе жить, да к нам на Интернациональную переселит?

— Думаешь? — насторожился он, и рука с рюмкой замерла на полпути ко рту.

— Нет, Николай Сергеевич, не думаю. В силу позднего времени суток, сдачи дежурства и будучи находясь в состоянии — не позволяю себе, — улыбнулся я.

— Ну да, ну да… — он отпил глоток и задумчиво уставился в тёмное окно. — Алевтина Ивановна-то, вроде как, только обжилась там, на новом месте. Мы же сами из Ленинграда…

И он начал рассказывать. О том, как познакомился со своей Алей, как она, любимая дочь главного конструктора одного очень важных институтов Ленинграда, бросила всё и поехала за ним по гарнизонам. Как они пережили Финскую, как мотались по госпиталям. О том, как она, привыкшая к городской жизни, каждый раз пыталась наладить быт в частных домах-избах-бараках, с курами и огородом, и как у неё это не очень-то получалось.

Я сидел напротив него, взрослого, опытного, пожившего и повоевавшего человека, и слушал. Молча слушал историю жизни и семьи, которую он вряд ли рассказывал кому попало, понимая, что перебивать его было бы хамством и глупостью. Смеялся в тех местах, где это было уместно, хмурился в других, во многих других, находя неожиданные параллели в историях Коли Покровского и Вани Николина. И Оксаны Смирновой. Поражаясь тому, как любили свою Родину, строгую, но мать, все в этом времени. Негодуя и злясь на то, что из всего этого получилось потом.

— Ох ты, а время-то уже! — будто очнулся он, закончив очередной рассказ о том, как Алевтина Ивановна ещё на заре их совместной жизни пыталась растопить печь и едва не спалила целую улицу. — Заболтал я тебя, вот же… Это всё коньяк! Мне знакомые армяне так и говорили: хороший напиток в хорошей компании всегда сделает так, что утро придёт нежданно.

— Ну, до утра-то ещё полно времени, — дипломатично ответил я, хотя на часах было уже серьёзно так за полночь.

— Но завтра-то… сегодня уже, то есть, работать. Давай-ка расходиться, Ваня. А то сидим тут, как два сокола…

Память здешнего Николина подсказала старинную песню «Ой, как первый сокол со вторым прощался», в которой один сокол был Лениным, а второй — Сталиным. И как-то вдруг очень тревожно стало у меня на сердце от такой параллели. Не хотелось совершенно прощаться с Николаем Сергеевичем, тем более принимая на себя все его труды-заботы.

— Зря вы так, отлично посидели, душевно. А то, что с соседством там пока не вышло — так, может, оно и к лучшему? Глядишь, и вправду Алевтине Ивановне проще будет без курочек, чем с ними? И поближе к центру города? — улыбнулся я. И вполголоса добавил, понижая голос: — Если надумаете, дайте мне знать. Я попробую.