Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 41

За полчаса до налёта я крутнул ручку.

— Пулемётчик Федя у аппарата, — сказал я в трубку и, для веса, добавил всё, что накопилось: — Schweine. И это, как его… гутен абенд.

Абонент ответил коротко и без души — дежурно ответил, скомканно — и повесил трубку быстрее обычного. А когда наши миномёты через полчаса положили по высотке, Калужский от трубы доложил вещь, от которой у меня похолодел загривок:

— Пусто у них наверху. Как вымело. Обычно на гребне двое-трое возятся, дымок из третьей лёжки… Ничего. За пять минут до налёта всё попряталось.

Вот так. Он тоже расписал. Мы друг друга, выходит, выдрессировали: его звонок — мы в щели, мой звонок — они в норы. Два телефониста по разные стороны оврага держали на проводе всю местную войну, и войне об этом знать не полагалось.

— Это что же получается, — медленно сказал Клюев, у которого штаб в голове работал уже безостановочно. — Мы им… докладываем?

— Мы им ничего не докладываем. Я ему слова говорю, Клюев, два с половиной слова, из них одно ругательное. Всё остальное он сам себе сообщает. Как и мы. Тут, брат, не шпионство, тут хуже: тут привычка.

Дальше началось то, что Шилов окрестил собачкой, и слово прилипло намертво.

Начал немец. Звонок ночью, ворчание, рота — в щели по дощечке… и ничего. Тишина. Десять минут, двадцать, полчаса. Народ вылез из щелей злой, необстрелянный, отряхнулся и помянул абонента в выражениях, которых тот, по счастью, не понимал.

— Догадался, — сказал я Клюеву. — Твоя правда вышла. Часы начали хитрить.

— И чего теперь?

— Теперь — собачка. Кто кого перегоняет.

Назавтра позвонил я — просто так, среди дня, с чувством. Калужский от трубы доложил: гребень вымер, за оврагом попряталось всё, что пряталось, и полчаса не высовывалось. Ноль снарядов — полчаса немецкой войны стояло. Вечером перезвонил он — мы посидели в щелях, уже вполсилы, уже с картишками у некоторых, я заметил. Потом опять я. Потом он — дуплетом, два звонка подряд, и второй, по-моему, чисто из вредности.

Шилов вёл счёт на дощечке, как по спорам: «мы — 4, он — 3». Недбайло приходил справляться о счёте, как о сводке. Расчёт болел. Гусь на каждый звонок орал — он в этой игре был судья.

А потом игра начала есть снаряды.

Абонент, человек системный, придумал подтверждать. Звонок — и следом три мины, куда попало, в белый свет: мол, не расслабляйтесь, бывает и всерьёз. И наша сторона втянулась: я попросил миномётчиков разок «подтвердить» мой звонок коротким налётом — для поддержания легенды, чтоб за оврагом тоже сидели, а не картишки, — и миномётный комвзвода, азартная душа, подтвердил. Потом ещё раз. Потом абонент ответил пятью минами. Наши — шестью.

К концу недели у телефонной собачки был собственный расход боеприпасов с обеих сторон, и расход этот рос, как всякий расход, в котором участвуют два азартных ведомства и одна гордость.

Комбат пришёл без предупреждения, утром, и по тому, что он пришёл сам, а не вызвал, я понял: разговор будет короткий.

Он постоял над аппаратом. Прочитал дощечку «При звонке — все в щель». Прочитал шиловский счёт «мы — 6, он — 5». Посмотрел на провод, уходивший в снег в сторону оврага. Молчал он так, что было слышно, как за стеной жуёт Машка.

— Довнар, мне миномётчики отчитались о расходе. Тридцать одна мина за неделю — по площадям, без наблюдаемых целей, с формулировкой… — он достал бумажку и прочитал: — «в порядке огневого подтверждения средств связи». Это что?

— Это собачка, товарищ майор, — честно сказал я, потому что врать этому человеку было бесполезно, он до комбата в разведке ходил. — Мы с ихним телефонистом друг друга в щели гоняем. Пока он в щели — он не воюет. Экономия живой силы.

— Экономия. — Комбат взял трубку, подержал её на весу, как берут за шкирку котёнка, и положил обратно. — Живую силу ты, может, и экономишь. А мины — жжёшь. Обе стороны жгут, и немец, заметь, может себе это позволить дольше нашего. У него подвоз, у нас через месяц — распутица. — Он повернулся ко мне, и глаза у него были без всякой злости, что хуже всего. — Слушай меня, ефрейтор. Один раз твой телефон людей спас — спасибо, это я помню и в рапорте помянул. А теперь по этому проводу воюет самолюбие двух связистов и два миномётных взвода. Снарядов на такие переговоры не напасёшься.

Он вынул из ножен финку, вышел, нашёл провод у столбика и перерезал. Одним движением, наискось, как режут постромки у понесшей лошади.

Вернулся. Отдал мне оба конца — аккуратно, в руки.

— Провод хороший, — сказал он. — Смотай. Пригодится для дела. А с противником, Довнар, связь бывает одна — огневая. Всё остальное — до первого трибунала.

И ушёл. И вот тут ни прибавить было, ни убавить: всё по делу, от расхода до трибунала, и спорить было не о чем, и обидно было всё равно.

Провод Шилов смотал в тот же день — молча, аккуратно, восьмёрками, как сматывают то, что жалко. Катушка встала в углу, при описи: «провод трофейный, 800 метров, годен».

Вечером аппарат грустно щёлкнул вхолостую, тихо, один раз: где-то там, за оврагом, абонент крутил свою ручку в мёртвую линию, и до нас дошёл уже не звонок — так, судорога тока в обрезанном проводе. Потом ничего. Он, наверно, ещё крутил — прозванивал, трудяга, искал обрыв, как искал той ночью, когда мы его взяли бы, будь он на нашем берегу.

Обрыва ему было не найти. Обрыв лежал у комбата в ножнах.

— Отзвонился, — сказал Клюев, и в голосе у него было что-то такое, за что в другое время я отправил бы его чистить снег.

— Отзвонился, — согласился я и накрыл аппарат куском брезента, как накрывают на ночь клетку с птицей. — Ничего. Война длинная, провода на ней много. Такие абоненты, Клюев, два раза в жизни не встречаются… а этот, чует моё сердце, встретится. Он системный. Системные люди на войне живучи — почти как бумага.

Ночь стояла тихая, без звонков, и в этой тишине чего-то не хватало, как не хватает бульканья, когда кожух пуст.

Ничего. Зальём. Живём.

Приказы ходят парами, как патрули. Это я знал давно, а в последний день февраля получил лишнее подтверждение.

Сначала пришёл хороший.

Утром Ремез построил роту у риги — без торжественности, между завтраком и разводом, — достал из планшета лист и зачитал приказ по полку. В приказе было два пункта. Первым ефрейтору Довнару присваивалось звание «сержант». Вторым сержант Довнар назначался командиром пулемётного взвода — не временно исполняющим, как я ходил с самого Ушакова, а просто командиром. Слово «врио» выпало из моей жизни, как гнутый патрон из ленты.

Строй смотрел на меня. Я смотрел поверх строя, потому что смотреть на Клюева было нельзя: Клюев сиял так, что демаскировал роту.

— Поздравляю, сержант, — сказал Ремез. — Петлицы приведите в соответствие.

— Треугольников нет, товарищ старший лейтенант. Тыл не подвёз.

— Есть, — сказали из строя.

Шилов вышел, снял рукавицу и развернул тряпочку. В тряпочке лежали шесть треугольничков — эмалевых, новеньких, по три на петлицу.

— Откуда?

— Лежали.

— Где лежали?

— Где положено, — с достоинством сказал Шилов. — Я их с четверга ношу.

— Приказ вчера подписан.

— А должен был в четверг.

Крыть было нечем. Ремез посмотрел на Шилова с интересом кадровика и скомандовал разойтись.

Пилипчук поздравил по-своему: положил передо мной ведомость и показал графу.

— Оклад сержантский. За то же самое — теперь ещё и деньги.

— Куда их тут?

— Никуда. В том и прелесть. Единственное имущество, которое не занимает места и не просит смазки.

Вечером зашёл Недбайло, поставил на стол банку — «от расчёта расчёту», другой формы душевного движения у него не водилось, — посидел, посмотрел, как Клюев, отобравший у меня иголку по праву второго номера, пришивает третий треугольник, и сказал в стену:

— Догнал, значит. Ну, теперь хоть спорить можно на равных. А то я с ефрейтором спорил — вроде как начальник с подчиненным. Неудобно.