Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 42

— Ты же выигрывал.

— Потому и неудобно.

Второй приказ приехал назавтра, на тех же санях, что почта, и был он, как положено второму, похуже. Ремеза отзывали на курсы усовершенствования при армии — на два месяца, «с последующим возвращением», что в переводе с канцелярского означало «как выйдет». Роту принимал капитан из резерва.

Собрался Ремез за час — вещей у него было: планшет, книжечка да бритва. Прощаться по-людски он не умел, поэтому прошёл вдоль расположения, всё осмотрел и всем сделал по замечанию: Гринюку — за неприбранную стружку, Клюеву — за оттопыренный карман. Гусю замечания не нашлось, и гусь, по-моему, был разочарован. У саней Ремез задержался.

— Довнар. Новый ротный — из академии. Учтите.

— Что учесть, товарищ старший лейтенант?

— Что он всё знает. — Ремез подумал и уточнил: — Из книг. — Подумал ещё и добавил: — Книги хорошие, между прочим. Я по ним учился.

— А в книжечку вы тогда что пишете?

— Страницы, которых там нет. — Он сел в сани и поднял воротник. — Продолжайте, Довнар.

И уехал, не оглядываясь. А книжечку, я знал, увозил полную нашего брата.

Капитан Векшин оказался молодой, лет двадцати пяти, высокий, выбритый до синевы, в белом полушубке, который сидел на нём, как на плакате. Ремни скрипели. Планшет был новый, в планшете лежало наставление, и из наставления торчали закладки. Много закладок. Такие закладки я видел у Кожемяко в учебнике географии и заранее понял: человек серьёзный.

Роту он обходил три часа, с блокнотом, и до нашего хозяйства добрался к сумеркам — уже с лицом человека, который многое увидел и всё записал.

А посмотреть у нас было на что. Три лёжки — Изба, Баня и Сельсовет, — ходы между ними, ложный Клуб с жердью, сани с гнёздами под станок, Машка при санях, гусь при Машке и Калужский с трубой на чердаке. По описи всё это значилось, и значилось такими словами, что опись капитан прочитал дважды.

— Сержант. Покажите основную позицию вашего пулемёта.

— Вот, товарищ капитан. Сегодня — Баня.

— Что значит — сегодня?

— Вчера была Изба. Завтра, думаю, Сельсовет. По обстановке.

Капитан открыл наставление на закладке.

— Станковый пулемёт в обороне занимает основную огневую позицию, оборудованную в инженерном отношении, — прочитал он. — Основную. Одну. С которой решается огневая задача. При ней — запасная и ложная.

— Так точно.

— А у вас он где живёт?

— Он у нас не живёт, товарищ капитан. Он у нас работает. Живёт он в санях.

— В санях. — Капитан посмотрел на сани. — Которых нет в табеле.

— В табеле есть волокуша для пулемёта…

— Я читал вашу опись, сержант. Волокуша не растёт. — Он закрыл наставление, заложив пальцем страницу. — Покажите мне, где всё это писано. Кочевание, клички, лошадь по акту, птица на довольствии. Где это в наставлении?

— Показать не могу, товарищ капитан. Не там писано.

— А где писано?

— В поле. Могу показать, где в поле.

Он посмотрел на меня внимательно и без злости — хуже: с интересом, как на задачу со звёздочкой в конце учебника.

— В поле мы сходим, — пообещал он. — А пока слушайте приказ. Оборудовать основную огневую позицию согласно схеме опорного пункта — здесь. — Он показал на схеме, и место было выбрано грамотно, по всем правилам, с сектором как по линейке. — Кочевание прекратить. Сани сдать в обоз до выяснения. Срок — двое суток.

— Есть, — сказал я.

Клюев за спиной задышал, как когда-то Вятка, только без юмора. Я на него не оглянулся: приказ был законный, а законные приказы надо исполнять. В лучшем виде.

Исполнили мы так, что смотреть приходили из соседнего батальона.

Позицию оборудовали по наставлению — до буквы. Площадка, ровики, ниши под коробки, бруствер с одеждой крутостей, сектор расчищен, всё обмерено. Гринюк клал снежные кирпичи с водяной проливкой и ворчал, что пропадает работа, а я его утешал: работа по учебнику зря не пропадает — она и пропадает по учебнику.

Капитану я доложил об исполнении и попросил принять позицию лично. Он пришёл, промерил сектор, проверил ниши, остался доволен и не отказался подписать акт: «Позиция основная, оборудована согласно наставлению, принята командиром роты». Подписывал с лёгким недоумением — зачем акт? — но к моим бумагам в роте уже относились, как к погоде: непонятно, но пусть будет.

— Вот видите, сержант. Можете, когда хотите.

— Так точно, товарищ капитан. Умею, когда приказывают.

Сани Пилипчук принял «в обоз» — поставил в тот же сарай, где они и стояли, только с новой биркой. Это тоже было исполнение приказа: в приказе стояло слово «сдать», а слова «сдать на дальний склад» не стояло.

«Максим» встал на основную. Стреляли с неё по делу — по рабочей команде за насыпью, по смене постов, — и после каждой третьей очереди я уводил людей в ровики, а сам смотрел на часы. Не капитану назло. Немцу навстречу.

Немец не заставил себя ждать.

На третье утро Калужский с чердака доложил в трубку — ровно, по-писарски:

— Одиночная, дымная. Перелёт двести. По основной пристреливается.

— Все в ровики. Клюев — тело снять, в ход, бегом. Соломин — за ним, коробки.

Пристрелочная мина — вежливость войны: ею предупреждают, что сейчас будет невежливо. Второй раз немец предупреждать не стал. Через пять минут по основной легло плотно, серией, с толком — миномёты, потом что-то потяжелее, — и снежные кирпичи Гринюка полетели выше риги. Расчёт сидел в ровиках. Тело «максима» лежало в ходе, укрытое, и Клюев держал на нём ладонь — не для дела, для порядка. Соломин сидел рядом, белый, с коробками в обнимку, и считал разрывы губами.

— Не сбивайся, — велел я ему. — Шилов потом сверит.

Отработав, немец успокоился. Мы вылезли. Основной позиции не было. Была выставка воронок — обмеренная, с расчищенным сектором.

Капитан пришёл через четверть часа — сам, быстрым шагом, и по этому шагу было видно: доклад ему уже сделали, и не один. Он остановился у бывшего бруствера. Постоял. Обошёл. Воронки лежали кучно, как пробоины в хорошей мишени после зачёта.

— Потери? — спросил он.

— Ноль, товарищ капитан. Расчёт в ровиках, тело снято по пристрелочной. Позиция погибла в полном соответствии с актом.

— С каким актом?

— «Принята командиром роты». Что принято по акту, то по акту и списывается. Могу подготовить: «Позиция основная, оборудованная согласно наставлению, уничтожена огнём противника на третьи сутки. Расчёт и матчасть сохранены».

Капитан посмотрел на меня. Потом на воронки. Потом туда, где за сугробами молчали Изба, Баня и Сельсовет — целые, необмеренные, нигде не писанные.

— Показывайте поле, — сказал он.

Показывал я честно, без торжества, потому что торжествовать тут было не над кем: наставление немец тоже читал, оно до войны издано, секретов в нём нет, и позицию, поставленную по учебнику, он находит по тому же учебнику. Провёл капитана по ходу в Избу — снежный кирпич, ниша, три стреляные ленты и следы полозьев. Показал Баню, показал Сельсовет. У Клуба задержались: жердь над бруствером, потоптанный снежок, а вокруг — воронки, старые и свежие, слоями, как годовые кольца.

— По Клубу он работает третью неделю, — доложил я. — Клуб отвечает молчанием и стойкостью. Одну жердь потеряли, перебило. Гринюк поставил новую, потолще.

— Зачем потолще?

— Пусть растит калибр.

Шилов, оказалось, вёл и счёт — привычка от дощечки осталась: за три недели немец выложил по пустым лёжкам и по Клубу до сотни мин. По людям — ноль.

— Чей учёт? — спросил капитан.

— Красноармейца Шилова. Добровольный.

— Проверить можно?

— По воронкам, товарищ капитан. Они не врут. Им незачем.

Капитан молчал долго. Стоял у Клуба, смотрел на жердь, и в нём что-то пересчитывалось — это было слышно почти как лента в приёмнике.

— Нам в академии читали: устав есть обобщённый боевой опыт, — сказал он наконец.

Не мне сказал — жерди.

— Так точно. Только опыт ходит впереди устава. Устав его догоняет и записывает.