Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 21

К вечеру всё улеглось по фигурам. Клюев стоял в валенках по ноге и смотрел на них сверху.

— Первый раз с призыва, — доложил он.

Пилипчук оглядел обе роты.

— Столько народу одел, а я со склада ничего и не выдал.

— Можешь ещё раз отказать, — разрешил я. — Нам уже тепло.

Наряд по кухне нам выпал через день. Повар — батальонный, хмурый, с черпаком, как с личным оружием, — показал на мешки:

— Картошка. До вечера.

— До трёх вёдер, товарищ повар. Три полных — и мы свободны, остальное ваше. По рукам?

Повар посмотрел на мешки, на мелкую мёрзлую картошку, прикинул возню и охотно согласился.

Про клюевские руки я спрашивать не стал — я их помнил по дискам. Просто перестроил работу: Вятка моет, Шилов подбирает Клюеву клубни покрупнее, Гринюк и я дочищаем мелочь, а полные вёдра уносятся сразу и в сторону — очень уж деятельно повар переставлял посуду.

Клюев чистил так, что кожура шла лентой, не рвясь, и старался делать это незаметно.

Три ведра встали раньше, чем повар допил свой чай. Он заглянул в отходы — кожуры мало, придраться не к чему. Потом посмотрел на Клюева долгим хозяйственным взглядом.

— Где ж ты раньше был, с такими руками?

— Дома. Картошку чистил.

— Так тебе в повара надо!

— Я в армию пришёл — думал, хоть здесь перестану.

Повар начал было про то, что вопрос можно решить через старшину, но я уже взял Клюева за локоть.

— Человек фронта просит. Не задерживайте.

Слава у пулемёта была своя, у меня своя, и вместе они собирали публику: то командир из соседнего батальона, то политрук, то просто любопытный сержант — покажи, расскажи, дай подержать. Занятия с расчётом приходилось прерывать по три раза на дню.

Мы с Вяткой договорились. Следующих посетителей встретили с исключительным радушием.

— Вовремя, товарищи командиры. Как раз рук не хватает.

Вятка разобрал MG и раздал гостям детали — кому затвор, кому короб, кому возвратную пружину. Расставил всех перед строем. Я продолжил занятие: каждый новобранец подходил, брал у гостя деталь, называл её, объяснял назначение и возвращал. Вятка поправлял. Гости стояли смирно — с железом в руках не уйдёшь.

Один попробовал положить свою на снег.

— Неудобно держать? — заботливо спросил Вятка и вручил ему ствол в кожухе. — Эту двумя руками можно.

Занятие прошло от начала до конца, без перерывов, первый раз за неделю. Гостей отпустили с благодарностью за помощь учебному процессу.

Самый первый, отдавая затвор, пожаловался Вятке:

— Я ведь на пять минут зашёл.

— Я тоже, — посочувствовал Вятка. — Ещё у Немана.

Назавтра любопытные спрашивали издали, надолго ли показ.

Пятого нас подняли до света, и по тому, как густо шла на запад артиллерия — наша, много, впервые столько нашей, — всё стало понятно без политрука.

Пошли и мы. «Максим» на санях, Машка в оглоблях, MG у меня за плечом, Клюев рядом с коробками — вторым номером при трофейном, пока Вятка при «максиме».

Мороз стоял за тридцать. Немцам он был не по уставу: первые пленные, которых вели навстречу, шли в шинелях на рыбьем меху, с полотенцами поверх пилоток, и на них не хотелось смотреть, а приходилось.

Деревни, которые мы проходили, стояли через одну. Одна — целая, только пустая. Следующая с торчащими из руин трубами.

В той, что с трубами, из погреба вылезли четверо: баба, старик и двое детей, замотанных до глаз. Стояли у своей печи — печь была ещё тёплая, на ней сидела кошка, единственная целая вещь на всё пепелище, — и молчали. Не жаловались, не просили. Смотрели, как мы идём.

Гринюк вышел из колонны, обошёл три ближних печных остова, потрогал нижние венцы.

— У этой целы. — Он снял с саней топор. — Жерди есть в овраге, я видел.

Ремез подошёл разбираться, почему пулемётный расчёт стоит. Посмотрел на бабу, на детей, на Гринюка с топором. Снял рукавицы и взялся за жердь.

За полчаса над погребом встал накат в один слой и завалинка из снега. Старик всё это время держал Машку под уздцы, и это было нужно не Машке, а ему.

Пошли дальше. Кошка смотрела нам вслед с печи.

Арьергард встретил нас перед третьей деревней.

Я его услышал раньше, чем увидел: пулемёт с околицы, из-за риги. Короткими, по двое, ровно, как отбивают такт.

Такт я знал. Под Ушаково он бил так же — и ушёл раньше, чем я его нащупал.

— Расчёт — к бою. Клюев, со мной. Вятка — «максим» на прямую, работай по риге, дави. Не попадёшь — и не надо. Пусть смотрит на тебя.

Вятка развернул сани, дал длинную по риге. Оттуда ответили — по двое, по двое, аккуратно. Мы с Клюевым пошли оврагом, вправо, в обход.

Пехота поднялась раньше, чем мы вышли на рубеж. Ей было холодно лежать, и она пошла, и пулемёт с околицы перенёс огонь на неё. Вятка привстал у саней перекинуть прицел.

Пара пуль пришла в него.

Я это увидел из оврага — как он сел за щит, удивлённо, держась за бедро, и как Шилов уже полз к нему с сумкой, потому что Шилов всегда оказывался там раньше всех.

Работать надо было дальше. Мы вышли из оврага во фланг, и я дал по риге три очереди из MG — его калибром, его темпом. После третьей оттуда не ответили.

На позиции за ригой было пусто. Вытоптанный снег, стреляные гильзы, и от лёжки уходила тропка — ко второй лёжке, а от той к третьей, и все три были отрыты заранее, с брустверами из снега, политого водой.

Он готовил три. Я бы тоже готовил три.

Деревню взяли к полудню. Я вернулся к саням.

Вятка лежал на лентах, перетянутый, серый, и злился на собственную ногу.

— Кость. — Санитар затянул узел. — Отвоевался. Надолго.

Его перекладывали на волокушу, и он держал меня за рукав, пока перекладывали.

— Диски забери. В санях, под соломой. Три, снаряжённые.

— Заберу.

— И глицерин на весну слей, летом на нём нельзя, вода нужна…

— Солью.

— И это… — Он посмотрел на «максим», на кожух, к которому полтора года прикладывал ладонь.

Больше ничего не сказал.

— Возвращайся, Вятка, — пожелал ему я.

Волокуша пошла в тыл. Я ждал вопроса, с которым он выходил из каждого боя, — и не дождался.

Он не спросил про «живём». Первый раз.

Дальше был декабрь, и он весь был такой: на запад, деревня, ночёвка, на запад. Клюев встал к «максиму» вторым номером — руки у него были быстрее вяткиных, а вот шланг он держал не так. Никто сразу не держит так.

На ночёвке я передал ему главное.

— Ладонь на кожух. Каждый час. Тёплый — живой, холодный — буди меня.

Клюев положил ладонь. Подержал. Прислушался.

— Булькает.

— Это вяткино слово. Пользуйся аккуратно.

Под Новый год, на днёвке, к огню вышел человек с палочкой, прихрамывающий, в новой телогрейке.

— Калужский⁈

— Я, товарищ ефрейтор. Выписан в часть.

— Ноги?

— Ходят. Танцевать не буду.

— Ты и раньше не танцевал.

— Теперь есть уважительная причина.

Он сел к огню, между Гринюком и Клюевым, огляделся — на «максим» со щитом, на сани, на Машку, на MG у станка — и не спросил ни про кого, потому что в санбат такие новости доходят раньше писем.

Шилов молча налил ему из котелка. Гринюк подвинулся. Машка у саней переступила и вздохнула по-человечески.

Я достал компас. Латунный корпус, стрелка. Стрелка показывала на север.

Мы шли на запад. Первый раз с июня.

Новый год встречали в землянке, и ёлка у нас была лучшая в батальоне — потому что единственная.

Гринюк принёс её из лесу вместе с дровами — маленькую, с локоть, — и поставил в снарядную гильзу, как в вазу. Наряжали всем расчётом. Калужский повесил трофейную ложку. Шилов — звёздочку с пилотки, не сказав, с чьей. Клюев долго ходил вокруг, потом снял с шеи мешочек с семечками и повесил на нижнюю ветку.