Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 20

Ремез сани заметил на второй день.

— Довнар. Это что?

— Огневая точка на полозьях, товарищ старший лейтенант.

— Такой нет в табеле.

— В табеле есть волокуша для пулемёта. Считайте, что волокуша выросла.

Он обошёл сани кругом, потрогал брус, посмотрел на гнёзда под колёса. Записал что-то в книжечку и ушёл, не запретив, — а это у него означало высшую степень одобрения.

Баранчук при Машке состоял молча. Кормил, чистил, поправлял сбрую — и три дня не называл её никак, только «но» и «стой». На четвёртый день я услышал из-за саней:

— Машка. Ногу дай.

И всё, дальше пошло.

В рейд нас взяли в середине ноября — кавалеристам на одну ночь понадобился пулемёт, который стреляет с саней.

Шли в темноте, по лесным дорогам, гуськом: эскадрон, наши сани, ещё сани с боеприпасом. Немецкий тыл оказался похож на наш — деревни, дороги, часовые, которые мёрзнут, — только указатели жёлтые и не туда.

Работа была на развилке: эскадрон брал деревню с гарнизоном, мы с санями стояли на дороге и не пускали помощь. Помощь пришла через полчаса — два грузовика с пехотой из соседнего гарнизона, с фарами, наглые, как дома.

Первый грузовик я остановил по радиатору, с двухсот метров. Второй стал разворачиваться, и по нему я работал вдоль борта, пока он не съехал в кювет. Кто выскочил — ушёл в лес, за ними не гонялись: не наша задача.

Машка при стрельбе стояла. Уши положила, но стояла — Баранчук держал её не за узду, а за шею, обняв, и что-то говорил в ухо всю очередь.

В деревне тем временем догорал гарнизон. Оттуда эскадрон вывел пленного связиста с катушкой и вынес штабной ящик, а из крайней избы вышла старуха и стала совать кавалеристам варёную картошку — горячую, в подоле. Кавалеристы брали по одной, как причастие.

Мальчишка лет десяти стоял у саней и смотрел на «максим».

— Наши пришли?

— Пришли и уйдём, — сказал я, потому что врать ему было нельзя. — Вернёмся.

— Когда?

— Когда — не скажу. А что вернёмся — это точно.

Он кивнул серьёзно, как расписался.

Обратно шли другой дорогой. На санях с боеприпасом что-то шевелилось в мешке, и я показал на мешок глазами.

— Гусь, — сказал Шилов.

— Чей?

— Был ихний. Обозный.

Гусь молчал всю дорогу — три часа, мимо двух постов.

— Почему он молчит?

— Мы договорились.

Суп из него вышел на весь расчёт и на Гончара с двумя ездовыми. Гончар ел и качал головой — не то про суп, не то про всё сразу.

За супом Баранчук вдруг заговорил. Сам, без вопроса — первый раз за всё время.

— У меня дома тоже гуси. Одиннадцать штук. Злые.

Все перестали есть.

— А Нюра? — осторожно спросил Шилов.

— Нюра колхозная была. А гуси — мои. — Он подумал и добавил главное: — Вожака Гитлером звать. Ещё с финской.

Гринюк поперхнулся. Гончар отставил котелок, чтобы не расплескать.

— И как он?

— Кусается, — вздохнул Баранчук. — Порода такая.

Больше он в тот вечер ничего не сказал, но и этого хватило до самого сна.

Шестнадцатого немцы пошли по-настоящему.

Это было слышно с утра и слева, с шоссе, — гул, который не кончался, — а до нас докатилось на третий день. Наш опорный пункт располагался в деревне на просёлке: двенадцать дворов, церковь без службы, окопы, выдолбленные в мёрзлой земле на штык, потому что глубже земля не пускала.

«Максим» стоял в снежном дзоте на фланге — снег, политый водой, держит осколок не хуже брёвен. Запасная позиция была у риги, и сани с Машкой стояли за ней, в мёртвой зоне. Сосед — тот самый сержант-сверхсрочник со своим отогретым «максимом» — сидел на бугре справа.

Атака пошла в десять: рота по полю, за ней вторая, миномёты по деревне. Работали по очереди — я вдоль их цепи справа налево, сержант слева направо, и на перекрестье цепь легла и осталась лежать. Танков не было — танки были на шоссе, у соседей, и оттуда шёл тот самый гул.

К полудню пришёл приказ: отходить на вторую линию, за овраг. Деревню оставляли.

Отходили перекатами. Первым ушёл сержант с бугра — и встал на той стороне оврага, прикрывать. Потом пехота. Мы — последними, как положено пулемёту.

Баранчук подогнал сани к дзоту под миномётным — Машка шла на голос, приседая при разрывах, но шла. Погрузили тело, коробки, щит. Пошли через поле к оврагу — двести метров целины, и мины ложились по этой целине без системы, по площади.

Калужский бежал за санями с двумя коробками. Мина легла слева, и он сел в снег — сразу, как будто его выключили, — и коробки поставил рядом, аккуратно.

— Баранчук!

Он уже бежал обратно — огромный, по колено в снегу, как по воде.

Поднял Калужского вместе с коробками — одного на плечо, вторые в руку. Понёс. Мины ложились сзади, спереди, я вёл сани и смотрел на него через плечо, и он шёл сквозь это, как ходил всегда, — наклонившись, как под мешком.

Дошёл. Положил Калужского в сани, к станку, поставил коробки в ноги, выпрямился.

Разрыв встал рядом — ближе, чем все.

Меня толкнуло в спину. Машка рванула, я повис на вожжах. Когда развернулся — Баранчук лежал у полозьев, лицом вверх, и снег вокруг был уже не белый.

Мгновенно. Я это понял раньше, чем подошёл.

Сосед с той стороны оврага бил длинными — прикрывал так, что немецкие миномёты перенесли огонь на него, и последние сто метров мы прошли в тишине.

За оврагом санитары взялись за Калужского. Он был в сознании, держался за санитарскую шинель и повторял «я сам, я сам», и осколки у него были в ногах, в мякоти.

— Этот — живой, — санитар затянул жгут. — Донёс.

Донёс.

Баранчука мы похоронили на второй линии, у оврага, в мёрзлой земле, которую долбил Гринюк, и долбил один, никому не отдав лом. Ремез пришёл, снял шапку, постоял. Уходя, задержался около меня.

— Продолжайте, Довнар.

— Что?

— Учить. Всех, кто слушает.

Вечером я разбирал баранчуковское. Разбирать было нечего: котелок, ложка, письмо из дома от матери — одно, июльское, стёртое на сгибах. И за пазухой шинели — сухарь. Отдельный, в тряпочке, не из пайка.

Я знал, чей это сухарь. Вышел к саням и отдал по назначению.

Машка взяла с ладони, мягко, как она умела. Съела. Потом повернула голову и посмотрела за ригу, на дорогу — туда, откуда его не принесли.

Место у оглобли осталось пустым. Она оглядывалась на него всю дорогу до второй линии, и ещё назавтра, и ещё.

Пополнение пришло в начале декабря — двенадцать человек на батальон, и среди них я увидел знакомую щуплую фигуру.

— Клюев, ты же при учебке?

— Учебку расформировали, товарищ ефрейтор. Всех сюда. Я попросился к пулемётчикам.

— И пустили?

— По списку. Я в списке первый по снаряжанию.

Про Баранчука он не спросил, а я не сказал. Место в расчёте было, и это было плохое место.

В тот же день Пилипчук привёз зимнее — телогрейки, ватные шаровары, валенки, шапки. Привёз на роту, россыпью, и размеры в этой россыпи жили своей жизнью. Мне досталась телогрейка, в которую влезло бы двое меня: такие шили на людей, каких в расчёте больше не было. Клюеву — валенки, в которых он стоял, как в окопах. Гринюку — шапка на Гринюка и телогрейка на Клюева.

— Других нет, — развёл руками Пилипчук, и по лицу было видно: правда нет.

— Других и не надо. — Я снял телогрейку. — Надо этих же, но по-другому. Шилов!

У соседей-связистов нашёлся высокий, которому была впору моя. У миномётчиков — коротышка в телогрейке на высокого. Шилов бегал между землянками с вещами в охапке, я запускал обмены с концов, чтобы цепочки сходились, Пилипчук стоял посреди и следил, чтобы количество вещей совпадало с количеством людей.

Через двадцать минут переодевались уже две роты. Азарт пошёл дальше замысла: кто-то менял заодно сапоги, кто-то пробовал обменять спящего соседа по нарам, и его вернули только потому, что не сошлись в размере.