Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 19

— Музейное — вон то, — показал я на токаревский. — Оно и тогда не очень стреляло. А эти двое — рабочие.

— Рабочие? — Пилипчук обернулся. — Их никто взять не может. Приходили одни, покрутили, вернули. Сказали — система незнакомая.

— Система знакомая. Дегтярёв, только вверх ногами и в шубе.

Я снял «Льюис» со стеллажа. Руки Довнара его не знали, и полчаса я разбирался сам: диск не пружинный, крутится от затвора, кожух — труба, тянет воздух вдоль ствола. К вечеру он у меня стрелял бы, если б было чем.

— Забираешь? — с надеждой спросил Пилипчук.

— Не я. Но заберут.

Забрали через три дня. Пришли ополченцы — московские, с завода, немолодые, в ватниках поверх пиджаков. Им выдали два «Льюиса» со склада, и никто в роте не знал, с какой стороны у них диск.

Ротный их, инженер в очках, нашёл меня по совету Пилипчука.

— Нам сказали, вы понимаете эту систему.

— Понимаю.

— Мы заплатить не можем.

— Можете. У вас завод. Мне нужен глицерин — бидон. И рукавицы брезентовые, десять пар.

— Глицерин — зачем?

— Кожух у «максима» водяной. Вода зимой — лёд. Глицерин не мёрзнет.

Инженер записал в книжечку, как записывают размеры.

— Будет.

Два дня я учил ополченцев «Льюису»: разборка, диск, задержки. Учились они лучше моих деревенских — привыкли к железу, только команды переспрашивали, как на планёрке. На третий день с завода привезли бидон и рукавицы, и Вятка залил кожух на зиму и заткнул горловину с таким лицом, с каким закатывают банки.

Что за разговор был у Шилова с Пилипчуком после ужина, я не спрашивал, но с той недели у расчёта началась другая жизнь. Портянки нам поменяли первым во всей роте. К чаю появился сахар — не по норме, по совести. У Баранчука завелись новые подмётки, у Вятки — банка ружейного масла, густого, довоенного.

— Васька. Откуда?

— Мы с товарищем старшиной ведём хозяйство, — с достоинством ответил Шилов. — Я нахожу, он оформляет.

— А я тогда зачем? — расстроился я.

— С комиссаром чаи гонять, — подмигнул он.

Последствия деятельности этого дуэта ощутила на себе соседняя рота: у них пропал бачок для каши, а через день нашёлся — но уже с биркой и в описи третьей роты. Приходил их старшина, ругался. Пилипчук показал ему бумагу. Старшина ушёл: с бумагой спорить невозможно.

В середине октября по лагерю пошло слово «Вязьма» — его не объявляли, оно бродило само от эшелона к эшелону, и от него быстрее копали щели и тише пели по вечерам. Гармошка в четвёртой роте играла «Синий платочек» каждый вечер, а тут два вечера не играла, и на третий Гринюк сказал, не поднимая головы от лошадки:

— Пусть играет. Хуже, когда тихо.

На четвёртый вечер заиграла снова.

Приказ пришёл в конце октября: маршевой ротой, на запад, на Волоколамское. Уже подмораживало, и по утрам лужи в лагере хрустели.

Грузились ночью. Станок закатили по доскам, Баранчук подал тело одной рукой. Гринюк нёс ящик со своими деревянными патронами — «пригодятся кого-нибудь учить». Шилов пришёл с вещмешком, который стал заметно толще, чем был при прибытии, и я решил не заглядывать.

У вагона стоял Пилипчук. С мешком, с фанерным чемоданом и с бумагой, которую он показал часовому, а потом мне.

Предписание. Старшина Пилипчук направляется в маршевую роту для сопровождения имущества. Подпись — начальник склада Пилипчук.

— Это кто подписал?

— Я.

— А кто разрешил?

— Бумага разрешила. У бумаги и спрашивай.

Эшелон дёрнулся и пошёл. В открытую дверь тянуло холодом, и где-то над Москвой висели аэростаты, толстые, как Нюра, только серые.

Первый снег пошёл на рассвете. Он ложился на брезент, на станок, на кожух и не таял.

Зима принимала дела.

Пользуясь случаем, благодарю Вас за внимание к книге. Поставьте, пожалуйста, лайк:)

Выгружались на разъезде западнее Истры, ночью, в мороз, и мороз сразу показал, кто к нему готовился.

Наш кожух был на глицерине и булькал как летом. У соседей по эшелону — второй батальон, три «максима» — в кожухах была вода, и, пока разгружались, она сменила агрегатное состояние.

Я пошёл к ним сам.

— Сливайте. Сейчас, пока лёд не схватился. Замёрзнет насмерть — кожух порвёт, и будет у вас не пулемёт, а самовар с дыркой.

Сержант у их первого расчёта был из кадровых, сверхсрочник, и всё знал.

— У нас всегда так стояло.

— У вас всегда был октябрь. Сегодня минус пятнадцать.

— Разберёмся.

Два расчёта слили. Третий, сержантский, разбирался.

Я оставил им половину рецептов успеха даром: воду сливать на ночь, заливать утром тёплую с кухни, банку под пар держать обязательно — пар на морозе виден за километр, как самолёту, так и миномётчику. Слушали вполуха. Учить чужого ефрейтора никто не просил.

Свой ротный — старший лейтенант Ремез, из училища, с новыми петлицами — нашёл меня на обратном пути.

— Довнар. Вы почему на чужих позициях?

— Учу, товарищ старший лейтенант.

— Кого?

— Всех, кто слушает.

— А кто вам разрешил?

— Мороз.

Ремез посмотрел на меня так, как смотрят на пункт устава, которого нет, но который нарушен.

— Занимайтесь своим расчётом.

На третье утро немцы провели разведку боем, и на участке второго батальона их встретили две винтовки и тишина: сержантский «максим» в это время оттаивал у печки в избе, куда его унесли ночью, обнаружив лёд. Обошлось — отбились гранатами и соседями.

Днём сержант пришёл сам. Без предисловий, с пустой канистрой.

— Глицерину отлей.

Я отлил. Треть бидона, без разговоров. Он потоптался — ждал, что скажу.

— Банка под пар есть? — спросил я.

— Найду.

— Найди. И если еще че непонятно, спрашивай, пока я живой.

Он ушёл, а вечером от них принесли полмешка ржаных сухарей, и никто не сказал за что.

Кавалеристы стояли справа от нас — доваторские, из группы, о которой уже ходили рассказы. Ходили они по немецким тылам, как к себе в сени, и с ними стояла техника, которую я до этого видел один раз, в кино.

Тачанка. Настоящая, рессорная, с «максимом» хоботом назад.

— Это тачанка, — объяснил их сержант, по фамилии Гончар, с гордостью владельца.

— Вижу. «Чапаева» смотрел.

— Кино — это у Будённого. А это — средство передвижения огневой точки.

— А по снегу ваше средство как?

Гончар помолчал.

— Плохо, — честно признал он. — Вязнет. А по целине вообще хоть бросай.

Я посмотрел на тачанку. На снег, которого за неделю навалило по колено. На наши розвальни, на которых возили ленты.

— Гринюк.

— Ну.

— Станину на сани поставить можно? Хоботом назад, как у них. Чтоб с саней стрелять, не снимая.

Гринюк подошёл к розвальням. Померил ладонью. Посмотрел на станок, на полозья, опять на станок.

— Брус нужен. И скобы.

— Шилов.

— Понял, — Шилов уже уходил.

К утру у розвальней стоял брус, врезанный поперёк, с гнёздами под колёса станка и с упором под хобот. «Максим» встал, как влитой, колёса — в гнёзда, щит вперёд по ходу… назад по ходу, если по-тачаночному. Гринюк обошёл, покачал, подбил клин.

Испытали на поле за деревней. Машка — рыжая кобыла из обозных, спокойная, как печь, — прошла целину, где тачанка Гончара села бы по ступицу. Я дал с саней короткую по стогу. Сани не повело — упор держал.

Гончар смотрел на это дело долго. Потом снял папаху и почесал затылок.

— Это же сани.

— Это средство передвижения огневой точки. По снегу.

— Уступи.

— Не уступлю. Но чертёж… — я посмотрел на Гринюка, — чертежа нет. Гринюк, покажешь ихнему кузнецу?

— Покажу. Чего там показывать — брус да скобы.

Через два дня в эскадроне стояли трое таких же саней, и Гончар при встрече прикладывал руку к папахе первым.