Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 18

— Опять кого-то раздел?

— Майора, товарищ комиссар. Он не возражал. Его уже не было.

— Где?

— Школа, за Ушаково. Он китель оставил, чемодан, чай. Китель — с Зыковым. Сигары — у старшины, за щит.

— За какой щит?

— За наш. Стоит теперь. Он сегодня Шилова прикрыл.

Гурьев повертел банку. Поставил.

Заварили в котелке. Много — две горсти, чтобы почувствовать. Пили из кружек, по очереди, потому что кружек было три на шестерых. Чёрный. Горький. Горячий. Пахло так, что от соседних повозок стали подходить и спрашивать.

— Индийский, — определил Гурьев, отпив. — Не немецкий. У них своего нет, они возят.

— Слон нарисован.

— Слон — это Индия. Майор далеко возил.

— Не довёз.

Гурьев кивнул. Отпил ещё.

Гринюк сидел напротив, с кружкой в обеих руках, и грел о неё пальцы, все в мелких порезах от ленты. Баранчук лежал, и от него шёл пар, как от лошади. Шилов пил и косился на банку — прикидывал, сколько там осталось и где она будет храниться. Вятка держал кружку так, как держал кожух, — ладонью, проверяя, тёплая ли.

— Федь, — он не смотрел на меня. — Живём?

Я посмотрел на банку со слоном. На кружку. На Гурьева, который смотрел в костёр.

— Живём.

— Настоящий, — Гурьев поднял кружку, посмотрел в неё. — Первый раз с июня.

— Настоящий.

Калужский подлил ему из котелка. Осторожно, как то, что можно разбить.

Из-под Ельни нас вывели десятого сентября — на переформирование, как сказал старшина, и на восток, как показывала дорога. Шли колонной, с повозками, и на второй день колонну нашла пара «юнкерсов».

Они зашли вдоль дороги, как по линейке. Я успел спихнуть Калужского в кювет, а сам не успел — по рёбрам чиркнуло, как кнутом, и гимнастёрка справа сразу стала тяжёлой.

Легли, отбомбились, ушли. Колонна поднялась. Я тоже поднялся, и земля качнулась не сильно, но заметно.

— Сидеть, — Баранчук положил мне на плечо ладонь, и под ладонью сидеть стало проще, чем стоять.

Вятка разрезал гимнастёрку, посмотрел, засопел с облегчением:

— Борозда. Кость целая.

— Знаю.

— Откуда?

— Дышу же.

До санбата я дошёл сам. Баранчук шёл рядом на всякий случай, и на его фоне я выглядел здоровее, чем был.

Госпиталь был армейский, в бывшей школе — вторая школа за месяц, только без майорского кителя. Меня зашили, перевязали и положили на две недели.

На третий день я понял, что две недели не выдержу, и стал искать, кому здесь нужен толковый ефрейтор.

Нужен оказался военврачу третьего ранга Селиванову — пожилому, с руками хирурга и почерком врача. Истории болезни он писал по вечерам, после операций, и к полуночи его записи не мог прочитать даже он сам.

— Товарищ военврач, разрешите — я под диктовку.

Он посмотрел на меня поверх бумаг, как на симулянта наоборот.

— Писать умеешь?

— Проверьте.

Он продиктовал. Прочитал. Подвинул мне всю стопку.

Три вечера я писал: диагнозы, даты, «эвакуирован», «возвращён в строй». На четвёртый вечер Селиванов посмотрел мою повязку, потрогал шов и взял чистый бланк.

— Пиши на себя. «Выписан в часть, долечивание амбулаторно».

— Спасибо, товарищ военврач.

— Не за что. Ты мне неделю сна вернул.

Пятнадцать историй болезни — и здоров. Первый раз видел, чтобы бумага лечила.

Запасной полк стоял под Москвой, в лагерях, и расчёт я нашёл там же, куда было выписано предписание, — в третьей роте, у длинного барака. «Максим» стоял под навесом, укрытый брезентом, и по тому, как он был укрыт, я издали понял, что Вятка жив-здоров.

А вот MG-34 под навесом не было.

— Сдали, — Вятка развёл руками. — Приёмка. Трофейное — на склад, приказ. Я говорил — личное оружие. Мне сказали: личное — у живых.

Склад держал старшина Пилипчук — круглый, с Полтавщины, с лицом человека, у которого всё есть и ничего нет. Он выслушал меня, не перебивая, что уже было подозрительно.

— Пулемёт лейтенанта Кожемяко, — закончил я. — Погиб под Ушаково. Пулемёт при расчёте с Немана.

— Лейтенант погиб, — Пилипчук кивнул с сочувствием. — А пулемёт живой. Живое имущество — на склад.

— Товарищ старшина. Мне дали взвод новобранцев. Двадцать человек, один учебный диск. Учить не на чем. А это — пулемёт с полным устройством: замок, лента, сошки. Наглядное пособие.

— Пособие, — попробовал он слово. — А бумага у тебя есть?

— Будет. Пишу: «MG-34, один, принят складом в ремонт. Выдан командиру учебного взвода для обучения личного состава устройству трофейного оружия. Возврату подлежит по окончании обучения».

— А обучение когда кончается?

— А это уже вы в бумаге не пишете. Не ваша забота — сроки учебного процесса.

Пилипчук взял акт. Прочитал. Прочитал ещё раз, и второй раз он читал не текст, а почерк.

— Где писать учился?

— Семь классов. Но хороших.

Он расписался и выдал MG обратно — «в ремонт, на руки». Потом посмотрел мимо меня, за спину, и голос у него не изменился:

— Хлопец. Положи.

Шилов, стоявший у стеллажа с мылом, обиделся всем корпусом.

— Чего сразу я?

— У меня сорок кусков лежало. Стало тридцать девять.

— Тридцать восемь, — честно поправил Шилов и положил оба.

Пилипчук прищурился:

— Как звать?

— Шилов.

— Зайдёшь после ужина, Шилов. Есть разговор.

Взвод мне достался деревенский. Двадцать человек, от восемнадцати до сорока, из-под Рязани и Тамбова, и пулемёт до этого видели трое, а трогал один. Диск на всех был один, учебный, с просверленными патронами.

— Так не учат, — сказал я Гринюку.

— Ну и чего теперь?

— Теперь ты мне выточишь патроны. Деревянные. Сорок семь штук, по размеру, и ещё столько же.

Гринюк померил настоящий патрон пальцами, посмотрел на свет.

— К завтрему.

К завтрему было девяносто четыре деревянных патрона, и взвод сел снаряжать диски по кругу: наполнил — передал — следующий. Пальцы на деревянных учатся так же, а кровь остаётся при бойце.

Учил я так, как учили меня, только словами отсюда. Кто охотник — в наводчики. Кто при технике был, хоть при молотилке, — к замку. Остальные — подносчики, и это не наказание, а должность, без которой первые двое молчат.

Самый быстрый на снаряжании оказался щуплый тамбовский, по фамилии Клюев.

— Где руки набил?

— Семечки лущил. На спор.

— С кем спорил?

— С сестрой. Она быстрее.

— Напишешь ей, что теперь ты.

Вопросы они задавали правильные, деревенские.

— Товарищ ефрейтор, а почему сорок семь? Место же под сорок девять.

— Потому что при сорока девяти клинит.

— А зачем тогда место?

— Для тупых вопросов.

Калужский на занятиях держался ветераном. Месяц войны против нуля — это стаж, и он им пользовался: ходил вдоль дисков, поправлял, важно повторял новобранцам про сорок семь и про место для вопросов. Я послушал из-за спины. Слова были мои, подача его — с калужской растяжкой, и выходило даже убедительнее.

— Товарищ ефрейтор, — пожаловался он потом, — они спрашивают, скольких я убил.

— А ты?

— А я говорю: не считал. Считал ленты.

— Правильно говоришь.

Гринюк на занятиях сидел в стороне с ножом и бруском липы. Из бруска медленно выходила лошадка — грива уже была, ног ещё не было. По вечерам он писал письмо, по строчке, огрызком, и прятал в нагрудный карман недописанным.

— Кому лошадка?

— Младшей. У меня их пятеро, но лошадку просила младшая.

На склад я попал ещё раз — за смазкой — и увидел в дальнем углу то, чего там стоять не могло.

— А это что у вас?

— Не трогай, — Пилипчук даже не обернулся. — Это с гражданской стоит. Может, музейное.

Стоял «Льюис» — толстый кожух, диск сверху блином. Рядом второй. Рядом ящик дисков. А за ними, у стены, — «максим-токарев» двадцать пятого года, с прикладом, пыльный, как экспонат.